от эгоизма как начала новой этики, Герцен подводит к идее «своеволия», самодовлеющего субъективизма человека. «Я полагаю, что разумное признание своеволия есть высшее нравственное признание человеческого достоинства, что до него и домогаются все. Отчего эти недоразумения, этот смутный хаос понятий? От дурной привычки брать и понятия, и слова без анализа, благо мы унаследовали их от схоластики. Жизнью люди стали выше этой унижающей точки зрения, но из учтивости и по скверной привычке остаются при старом языке; и таково странное право слов: мы чувствуем, что неладно, что не так выражаемся, но не язык отбрасываем, а принимаем превратный образ. Мы перетащили из средневекового мира натянутую, романтико-мистическую обстановку всех наипростейших истин и затемнили их. Обстановка эта всему придает, как освещение бенгальским огнем, странный и изуродованный вид. Мораль наша еще в феодальной одежде, но уже в полинялой и истасканной; ее оружья заржавели и притупились, утратили свою резкость и сделались площе. Слагающаяся новая жизнь, не признанная в сфере морали, – почва совершенно неудобная для таких семян. Она и не пустила корней»[155].
Это рассуждение очень любопытно – следствием эгоизма становится своеволие, т. е. свобода воли, на которой должна быть в будущем создана новая этика. Этот термин «своеволие» неразвит, поскольку осмыслен в старых, «феодальных» этических системах, которые только запутывают дело.
Как оценить такие взгляды Герцена? Такой подход, по нашему убеждению, вытекает из герценовского антропологизма, в котором для Герцена «выше и дороже всего человек. Но его антропоцентризм, по убеждению Н.А. Бердяева, «не имеет никакого метафизического основания»[156].
Н.А. Бердяев увидел очевидное родство Герцена с антропологизмом Н.К. Михайловского, подчеркнув, что «этика Герцена решительно персоналистическая. Для него верховная ценность, которой нельзя ни для чего пожертвовать, – человеческая личность. Философски обосновать верховную ценность личности он не мог»[157].
Антропологизм порождал своеобразное отношение к действительности, отмеченное С.Н. Булгаковым. Герцена волнуют не философские вопросы, а воззрения на мир и жизнь. «В его сочинениях нельзя встретить даже упоминания о чисто теоретических философских проблемах, например, гносеологии; его интересы сосредоточиваются в области нравственной, практической философии. Проблемы Ивана Карамазова у Достоевского суть вместе с тем и проблемы Герцена. Если рассматривать воззрения Герцена с точки зрения школьной философии, то придется признать, что Герцен совсем не был философом»[158].
Этический субъективизм, основанный на антропологизме, порождал не только своеволие личности, следовавшей своему идеалу, но и нигилизм, отрицание существующей действительности. Основа такого нигилизма – это эгоизм личности, реализующей свою волю.
Такой взгляд на назначение человека весьма показателен – он укладывается в мировоззренческую парадигму анархизма и либертаризма.
«Врожденное бунтарство», апология и «ценность уникальной личности», критицизм в отношении христианской морали, особенно обвинение Церкви и сторонников официального брака в «войне против плоти», принудительное навязывание обществу (интериоризация) норм и ценностей – все это маркеры анархистского восприятия жизни. Ранний Герцен, без сомнения, был близок к анархистскому мировосприятию, по крайней мере придерживался ряда его элементов[159].
Показательно, что в это время Герцен уже был знаком с сочинениями Прудона[160].
Любопытно корреспондирование идей статьи с самоанализом Герцена, выраженным в Дневнике от 25 марта 1842 года. Герцен рефлектирует по поводу своего присутствия в новгородской ссылке и отказа Дубельта ему в просьбе приехать в Москву. Строки впечатляют: «Итак, он в Рим, Париж, а я – все здесь и с цепью на ногах. Писал к Дубельту; 1 июля серебряная свадьба. Я чувствую психическую необходимость ехать в большой город, надобны люди, я вяну, во мне бродит какая-то неупотребленная масса возможностей, которая, не находя истока, поднимает со дна души всякую дрянь мелочи, нечистые страсти. Если б можно было уловить и рассказать все, что проскользает в иную минуту бездействия, – как бы гадок, развратен показался человек. Мне одиночество в кругу зверей вредно. Моя натура по превосходству социабельная. Я назначен собственно для трибуны, форума, так, как рыба для воды (курсив мой. – В.Б.). Тихий уголок, полный гармонии и счастья семейной жизни, не наполняет всего, и именно в ненаполненной доле души, за неимением другого, бродит целый мир – бесплодно и как-то судорожно»[161].
Дневник раскрывает нам еще одно важное свойство личности Герцена – это стремление к стихии чувственных страстей. 12 июня 1842 года: «Не у всех страсти тухнут с летами, с обстоятельствами… Вообще человек должен быть очень осторожен, радуясь, что он миновал бурный период: он может возвратиться вовсе нежданно. И тут решается спор – разум или сердце возьмет верх. Выше, свободнее, нравственнее – когда разум; но в самом огне, увлеченье есть прелесть, живешь вдесятеро. А после – раскаяние, упреки. Я всегда проповедовал против Naturgewalt[162]; но гуманность моя идет до того, что я прощаю ей, если только в силу этой Naturgewalt не отрекается человек сам от всего человеческого. Это редко и бывает, почти только при помешательстве, в каком бы то ни было отношении. Ибо сама страсть влечет к чему-нибудь человеческому, хотя часто и не лучшим путем. Наслаждение, например, есть по превосходству право живущего etc., etc. Все это решительно недоступно пиетистам, вообще в пиетизме нет ничего гуманного, несмотря на то, что христианство по превосходству гуманно. Они, заморившие в себе все, называемое ими земное, не имеют никакой снисходительности, они жестки, даже свирепы. Любви в них нет, их любовь подложна, ein Sollen[163], по приказу»[164].
28 июня Герцен вписывает в Дневник красноречивые строки: «Настоящее есть реальная сфера бытия. Каждую минуту, каждое наслаждение должно ловить, душа беспрерывно должна быть раскрыта, наполняться, всасывать все окружающее и разливать в него свое. Цель жизни – жизнь. Жизнь в этой форме, в том развитии, в котором поставлено существо, т. е. цель человека – жизнь человеческая»[165].
Еще более плотная и концентрированная мысль днем позже: «Человек ищет полной свободы не для своеволья, а для разумно-нравственного бытия. Многое теперь сковывает людей, подобно, например, соблюдению постов. Оскоромившегося угрызала совесть, он мучился проглоченным куском. Зачем? Затем, что преступил внешнее веление и пр.»[166].
Вообще, эти высказывания весьма рельефно отражают личность Герцена, которую можно отнести к личностям гедонистического типа. Для таких людей высшее благо – это чувственные, земные наслаждения, сопряженные с богатой и разнообразной общественной жизнью. Для Герцена бытие ценно «здесь и сейчас», жизнь, измеримая масштабами земного человеческого существования.
В этой связи, видимо, нельзя обойти стороной образ жизни молодого Герцена. Герценовский индивидуализм не мог не найти благоприятного воплощения в жизни. Он сам жил в эпоху романтизма, был человеком романтизма с его характерным бунтарством, духом восстания
