нас не заметил. Теперь уже и Жасмин забеспокоилась, поняв, что человек со шрамом действительно нас преследует, но я был уверен, что после дюжины поворотов и уверток среди других пар на этот раз он нас не достанет. Я снова нашел длинный коридор из живой изгороди, чтобы наблюдать оттуда, и проверил, есть ли у нас другой проход в качестве пути к отступлению. Прошло пять минут, потом десять. Начался фейерверк, ракеты с шипением взлетали в небо и взрывались с громкими хлопками, заставляя дам вскрикивать и на мгновение превращая ночь в день. Слышался треск других фейерверков, горящих на рамах неподалеку, и сквозь живые изгороди потянулся дым с запахом тухлых яиц. В этом дыму нас будет еще труднее найти. Я начал расслабляться и как раз быстро ласкал Жасмин, подумывая скрыться в алькове, как почувствовал, что она напряглась, глядя через мое плечо. Я обернулся — и точно, человек со шрамом снова нас нашел. Я схватил Жасмин и побежал по нашему пути к отступлению. Проблема с планированием пути отступления в лабиринте в том, что он иногда может закончиться, как это пророчески можно было бы назвать, тупиком, что в данном случае и произошло. Я завертелся, ища другой выход, и не нашел. Я искал просвет между кустами, но они были посажены слишком плотно, и под листвой тоже не было достаточно больших щелей. Жасмин закричала, когда человек со шрамом завернул за последний угол и снова нас нашел, но из-за продолжавшегося фейерверка никто не обратил бы внимания. Он остановился, мгновение смотрел на нас, а затем медленно двинулся вперед. Я увидел, как в его правой руке блеснуло что-то металлическое. У меня не было оружия, и я уже собирался предложить нам обоим попытаться бежать, поскольку он мог поймать только одного из нас, как из-за угла вышел его огромный сообщник и, не издав ни звука, быстро направился к нам.
Мы отступили в угол, сердце и разум бешено колотились. У меня были монеты, я мог бы их бросить, и мы бы попытались проскочить мимо, но что-то подсказывало мне, что это не обычные грабители. Человек со шрамом снова остановился всего в шести ярдах от нас и смотрел, словно прикидывая, как напасть. Когда Жасмин набрала в грудь воздуха, чтобы закричать, здоровяк вытащил дубинку и быстрым ударом… вырубил человека со шрамом, уложив его на землю.
— Вечер добрый, хозяин, похоже, вам нужна была помощь, — сказал, ухмыляясь, Ахмед, снимая широкополую шляпу, которая скрывала его лицо в тени.
Я мог бы разрыдаться от облегчения. Оказалось, зная, какой шумной может быть жизнь в садах, Мустафа послал Ахмеда присмотреть за Жасмин. Он не хотел, чтобы бывшие клиенты, увидев ее, решили, что могут позволить себе вольности, когда она гуляет с приличным господином, как он выразился.
Ахмед проводил нас из садов и усадил в карету. От облегчения, что опасность миновала, и оттого, что я провел с Жасмин весь вечер, не получив ничего, кроме быстрых ласк, я был чудовищно возбужден. Я решил, что мы вернемся в мои комнаты вместе. Было бы приятно насладиться друг другом и уединением в моем новом доме, словно мы настоящая пара. Я попросил Ахмеда передать Мустафе, чтобы он ждал Жасмин утром, и мы отправились навстречу ночи страсти, заставившей миссис Партридж то и дело стучать шваброй по потолку под нами и требовать, чтобы мы вели себя потише.
Глава 7
Полагаю, каждому из нас доводилось в жизни просыпаться не самым приятным образом. С диким похмельем в камере гауптвахты, или вспоминая, что ущипнул за зад дочь генерала и твоя карьера пошла прахом, или даже в чужой постели с какой-нибудь омерзительной старой каргой, отчаянно надеясь, что ты на нее не взбирался, или, по крайней мере, никогда об этом не вспомнишь. Я прошел через все это и многое другое, но по чистому ужасу ничто не сравнится с тем, как я проснулся на следующее утро. Эти воспоминания остались свежими и жгучими в моей памяти на всю жизнь по причинам, которые станут ясны позже. Да, и когда я просыпался во всех тех других жутких ситуациях, по крайней мере, я мог перевернуться на другой бок и подумать: «Могло быть и хуже».
Больше всего меня поразила внезапность. Обычно сознание возвращается волнами, одно воспоминание за другим, и у тебя есть время приспособиться, но тогда я до сих пор не уверен, что настигло меня первым. В один миг я был в блаженном забытьи, спал с прекрасной обнаженной девушкой в объятиях, а в следующий — уже бормотал от ужаса. Вспоминая, я думаю, что меня начало будить подрагивание Жасмин; у меня есть смутное воспоминание, как она вцепилась в меня, а ее нога забилась о кровать, но, возможно, мне это привиделось. Затем, еще не открыв глаз, я ощутил что-то теплое и влажное на груди и плече, и только потом почувствовал укол острого лезвия у горла.
Тут-то мои глаза и открылись — и я увидел склонившееся надо мной злое, изрезанное шрамами лицо из прошлого вечера.
— Только тихо, парень, а не то получишь то же самое, — сказал он.
Был рассвет, занавески были тонкими, и комната была наполнена тусклым серым светом, отчего он выглядел еще более зловеще, но я все еще ничего не понимал. Затем, с ножом все еще у моего горла, я слегка повернул голову, чтобы посмотреть на мою прекрасную Жасмин. Ее глаза были закрыты, словно она все еще спала, но ее тело продолжало подергиваться, и тут, опустив взгляд ниже, я увидел это. Под ее милыми алыми губами и гордым подбородком, на ее тонкой шее зияла отвратительная красная рана. Ей перерезали горло, и мы оба были покрыты кровью, все еще пульсирующей из ее тела. От шеи и ниже я видел только кровь на наших телах и на пропитавшей простыню, которой мы были укрыты.
— О-о-о, — это все, что я смог произнести, глядя на это зрелище.
За ту секунду или около того, что я был в сознании, я с трудом пытался понять, что происходит. Человек со шрамом заговорил снова, хотя слова я вспомнил лишь позже, прокручивая все в голове.
— А теперь ты отдашь мне бумагу, которую Уикхем…
Причина, по которой я не слушал в тот момент и по которой фраза так и не была закончена, заключалась в том, что Жасмин внезапно открыла глаза и посмотрела на
