— Помнится, я слышал какие-то разговоры о королевском патенте, который вы хотели бы получить для изготовления экзотического напитка или чего-то подобного?.. А вам не приходит в голову, что значительная сумма, например пятьдесят тысяч ливров, стала бы неплохим подспорьем для начала торговли? Или, скажем, особые привилегии, освобождение от налогов, мало ли что еще? Женщина, подобная вам, найдет что придумать. Король готов предоставить все, что вы попросите, в обмен на ваше немедленное и окончательное молчание. Отличная возможность поставить точку в этой драме, к вящему удовольствию всех заинтересованных лиц. Господин лейтенант криминальной полиции получает награды, мне присваивают новый чин, Его Величество облегченно вздохнет, а вы, моя дорогая, удержите на волнах ваш маленький кораблик и продолжите свой путь к более высокой цели.
Молодой человек склонился к уху Анжелики и шепнул ей, как величайшую тайну:
— Вы отправитесь в Версаль. Да прекратите дрожать, как норовистая кобылка, увидевшая хлыст конюха. Подумайте. Через два часа я вернусь за ответом…
Но она не могла думать об этом, потому что все ее мысли были обращены к поэту. Его казнили без суда и следствия, как простого бандита, пойманного с поличным. Все верно, времени осталось мало. Предано огласке еще одно имя — де Гиш.
На Гревскую площадь привезли в телеге владельца типографии мастера Жильбера и двух его подмастерьев. Рядом с виселицей Грязного Поэта соорудили еще три. Но когда мэтр Обен уже накидывал петлю на убеленную сединой голову печатника, послышался нарастающий шум:
— Помилование! Король даровал помилование!
Мэтр Обен колебался.
Порой случалось, что уже у подножия эшафота королевский приказ о помиловании вырывал осужденного из умелых рук палача. Мэтр Обен должен был учитывать внезапные изменения настроения государя и потому всегда действовал обстоятельно, без чрезмерной торопливости. Вот и сейчас он терпеливо ждал, когда ему представят прошение о помиловании, подписанное Его Величеством. Но этого не случилось. Произошло обычное недоразумение: капуцины, приехавшие на телеге, чтобы после казни забрать тела повешенных, никак не могли проложить себе дорогу среди плотной толпы и стали кричать:
— Помилуйте, дайте проехать! Поберегитесь!
А люди услышали «Помилуйте» и решили, что монахи везут приказ о помиловании.
Сообразив, в чем дело, мэтр Обен преспокойно вернулся к работе. Но мэтр Жильбер, еще несколькими секундами ранее смирившийся с судьбой, теперь передумал умирать. Он начал отбиваться и кричать жутким голосом:
— Правосудие! Правосудие! Я взываю к королю! Меня собираются повесить, а убийцы маленького торговца вафлями и мэтра Буржю разгуливают на свободе. Меня хотят казнить, потому что я стал орудием истины! Я взываю к королю! Я взываю к Богу!
Эшафот, на котором возвышались три виселицы, треснул под напором толпы.
На палача обрушились удары дубин и камней, и ему пришлось спрятаться под эшафотом. Пока народ бросился искать горящую головню, чтобы поджечь помост, на площадь ворвались конные сержанты военной полиции и копьями разогнали толпу. Но осужденные уже сбежали…
Париж, гордый тем, что ему удалось вырвать из лап палача троих своих сыновей, почувствовал, как в нем просыпается дух Фронды. Горожане вспомнили, что именно Грязный Поэт в 1650 году первым выпустил отравленные стрелы мазаринад. И пока он был жив, парижане могли не сомневаться в том, что его язвительное перо расскажет обо всех новых бедах и поможет забыть беды былые. Но теперь, когда Клод Ле Пти умер, в народе поднялась паника. Людям казалось, что им заткнули рот, вырвали язык. Припомнились все несчастья последних лет: голодные 1656, 1658 и 1662 годы, новые налоги. Как обидно, что Мазарини умер! Вот бы сжечь его дворец…
Вдоль набережных закружились бешеные хороводы и раздавались крики:
— Кто зарезал маленького торговца вафлями?
В ответ звучало:
— Завтра… мы узнаем! Завтра… мы узнаем!
Но назавтра ставший уже привычным дождь из белых листков так и не пролился. И на другой день тоже. На город обрушилась тишина. Кошмар закончился. Народ так никогда и не узнал, кто же убил маленького торговца вафлями. Париж понял, что Грязный Поэт действительно умер.
Ведь он сам сказал Анжелике:
— Теперь ты стала очень сильной и уже можешь бросить нас, чтобы идти дальше.
Долгими ночами, ни на секунду не смыкая глаз, она беспрестанно слышала его голос, повторяющий эти слова. Ей мерещился Клод: он смотрел на нее светлыми глазами, блестящими, как воды Сены в лучах солнца.
Она не пошла на Гревскую площадь. С нее хватило того, что Барба отвела туда, как на проповедь, детей, и затем в своем рассказе не упустила ни единой детали страшной картины. Светлые волосы Грязного Поэта, развевающиеся перед его распухшим лицом, сбившиеся черные чулки на худых икрах, роговая чернильница и гусиное перо, которые палач, человек суеверный, оставил у него на поясе.
Поднявшись после третьей бессонной ночи, Анжелика сказала себе: «Я не могу больше так жить».
Вечером у нее была назначена встреча с Дегре в его доме на мосту Нотр-Дам. Оттуда полицейский повезет ее к важным сановникам, чтобы заключить тайное соглашение, которое поставит точку в этом странном деле, окрещенном «делом маленького торговца вафлями».
Все требования Анжелики были удовлетворены. В обмен она должна передать три сундука с напечатанными, но так и не увидевшими свет памфлетами, из которых господа полицейские, вне всякого сомнения, устроят грандиозный костер.
И начнется новая жизнь. У Анжелики снова будет много денег. У нее также появится исключительное право изготовлять и продавать по всему королевству шоколадный напиток.
«Я не могу больше так жить», — повторила молодая женщина.
На улице еще не рассвело, и потому она зажгла свечу. В зеркале, лежавшем на туалетном столике, отразилось ее бледное осунувшееся лицо.
«Зеленые глаза, — подумала Анжелика. — Цвет, который приносит несчастье. Так, значит, это правда. Я приношу несчастье тем, кого люблю… или тем, кто любит меня».
Поэт Клод?.. Повешен. Николя?.. Пропал без вести. Жоффрей?.. Сожжен заживо.
Анжелика сжала виски ладонями. Она с трудом дышала от нервного напряжения, но ее ледяные руки не дрожали.
«Что я здесь делаю, зачем сражаюсь против этих сильных и влиятельных людей? Мое место не здесь. Место женщины у домашнего очага, около супруга, которого она любит, ее место в теплом уютном доме, рядом с деревянной колыбелью, в которой спит ее ребенок. Помнишь ли ты, Жоффрей, маленький замок в горах, где родился Флоримон? Буря хлестала в оконные стекла, а я сидела у тебя на коленях, прижавшись щекой к твоей щеке. Мне было чуть-чуть страшно, но я доверяла тебе. Я любовалась твоим странным лицом, на котором играли отблески огня… Как ты умел смеяться! Я лежала на нашей огромной кровати, а ты пел для меня, и твой глубокий, бархатистый голос, казалось, превращался в горное эхо. А когда я засыпала, ты ложился рядом со мной на вышитую простыню, благоухающую ирисами. Я много тебе дала, я это знаю. А ты, ты дал мне все… В своих мечтах я представляла, что мы будем счастливы вечно…»
