Читаем без скачивания Трюкач - Андрей Измайлов

Хэбэй довольно тесное заведение, пяток стоячих столиков, в толпе не затеряешься, если на тебя обратят внимание. Но парочка, похоже, не обратила внимания. Да и с чего бы?! Спина как спина. А вот Ломакин обратил на них внимание и, дождавшись, пока они не покончили с кофе, пока они не покинули Хэбэй, пока они не затерялись в толпе Большого проспекта двинулся, следом.

Они не затерялись. Свернули с Большого на Бармалеева и – проулком – в тот самый двор. Верно просчитал Ломакин: упустить из виду не значит потерять когда знаешь конечный пункт. Между ними и Ломакиным было метров сто. Как раз диаметр двора, все как на ладони, а сам вне видимости.

Парочка интеллигентствующих молодчиков знала, куда идти, башкой не крутила, не жестикулировала, совещаясь. Шла целенаправленно. И какой подъезд-подвал ваша цель, крепыши?

Ага. Запомним. Сто метров двора, если неторопливо, если прогулочно – двадцать секунд. Еще несколько секунд, чтобы сообразить, каков трехкнопочный код (4-5-8… потемневшие от тысяч нажатий кнопки). Вперед и вниз – а там… Там – Гавриш. И парочка интеллигентствующих молодчиков.

Он одним прыжком одолел пролет в подвал – цельнометаллическая дверь, никаких трафареточных обозначений, но ошибка исключена. Цельнометаллическая дверь плавно закрывалась, щель в ладонь. Вставлять в щель ладонь или даже ногу, даже в кроссовке, – лучше сразу под штамповочный пресс. Он крикнул:

– Гавриш?!

Дверь, замедляясь, остановилась и, переборов собственный вес, увеличила щель, необходимую, чтобы в нее протиснуться. Потом еще шире. И еще.

Да, это Гавриш. Очки с линзами за плюс десять, лысина и ассирийская борода в качестве компенсаций. И… вампирный оскал – два обпиленных верхних зуба по краям с провалом во всю челюсть: когда коронку примерять, Арон Самойлович? Видок, однако, у Гавриша! Брэм Стокер – умри, лучше не изобразишь! Оскал придал Гавришу кровожадность и злорадство: заходи, коли попался! Обманчивое впечатление, учитывая фатализм жертвы. Ведь безропотно впустил интеллигентствующих молодчиков двадцать секунд назад: куда денешься от них, лучше сразу, а то насилие усилится, мол, а-а-ах, не пуска-а-аешь?! Где двое, там третий (Ломакин не успел перестроить имидж хэбэйского завсегдатая, да и не надо – он явился глушить интеллигентствующих молодчиков, Гавриша ограждать, боевая раскраска, а потом растолкует жертве, что – не насильник, защитник. О, господи милостивый, еще один… Присутствуйте, участвуйте. Я не стану кричать, я уже начинаю привыкать. Кричи, не кричи – подвал…

– Арон Самойлович? – протокольно уточнил Ломакин, уже мягко оттесняя Гавриша с пути и всматриваясь вперед.

Впереди, на границе света и тьмы, – два силуэта, те самые, парочка. Коридорчик, был непрогляден, низок-узок, двух метров в длину-ширину-высоту. Далее – свет, пестрота книг на стендах, зальчик, мельком-мельком, пока неважно. Важно другое – Ломакину надо проскочить и выйти на оперативный простор. Позы силуэтов – наизготовку: кто там такой безрассудный, ид-ди сюда! Гавриша бить даже неинтересно – фаталист… А ежели кого еще за компанию – то и заказ выполним и развлечемся заодно. Кто там?

Ломакин понял, что пора, когда оба силуэта исчезли – синхронно отступили вбок, влево-вправо, по углам горловины. Ну-ка, гость, шаг вперед, на свет, проморгайся, обвыкаясь, – тут-то…

Ломакин, притиснув Гавриша к стене, сам прошершавил по ней спиной до границы тьмы и света и – нырнул головой вниз и вперед. Кульбит – и он на ногах. Лицом к молодчикам, которые долю секунды еще оставались в напряженно-выжидательных позах, почти спиной к нему. Доля секунды – мало. Еще бы секунду.

Он ее получил. Он верно рассчитал, выбрав майку с текстом. Да-да, самая читающая публика. В глаза смотреть, в глаза! Фиг! Рефлекс! Оба мордоворота непроизвольно ткнулись взглядом в грудь Ломакина: ly and te Тох… Дывись, яка кака намалевана! Плюс дополнительная заминка: на каком же то языке?!

Точно Ломакин не скажет, но то ли на английском, то ли на французском. Не суть. А каково у вас, бойцы с японским? Ломакин готов побалакать. Полторы секунды достаточно для опережающего удара. Двое на одного? Нечестно, нечестно! Ломакин сделал ход с маваши-гери, достав правого подъемом ступни в средний уровень, внушительно достав. Уйе! – взвизгнул правый, как раз крепыш с Уловкой.

Не в правилах Ломакина бить первому, но и двое на одного – тоже ведь не по правилам, а? Так-то оно так, однако их все равно осталось двое на одного – крепыш визгнул и только. Не выпал в осадок. Пресс каменный. Сморщился и мгновенно принял, ко-кутцу-дачи, заднюю стойку. Набившая оскомину стойка в кино – чуть только нужда показать настоящего, каратиста, и: сделайте эту… ну эту… ну вы знаете.

Крепыш-коротыш знал стойку не по кино. И левый, который повыше, тоже знал, – неокаши-дачи он знал прилично, стойка кошки, опора целиком на заднюю ногу, передняя чуть только щупает пол, будто пробуя воду в пруду. Комбинационная стойка – жди финта.

Выясняется, с японским у молодчиков неплохо. Настолько неплохо, что хорошо. Настолько хорошо, что Ломакину может быть плохо…

Нет, явно не случайная патриотическая шпана подлавливала Гавриша и норовила не по паспорту, а по морде. Да на себя посмотрите! Ежели крепыш-коротыш с Уловкой с натяжкой сошел бы за славянина, то второй – типичный душман, и не душман даже, а эдакий… Душман. Своих бить?! Бизнес наднационален: уплочено – заказ должен быть выполнен. Мордобой заказывали? Не-е, заказывали избиение младенца. Чего ж тогда здесь делает профи? Младенец Гавриш существует без крыши – следовательно, пришли, дали в морду, ушли. А здесь – еще и профи. Ему, конечно, тоже дадим в морду, но о цене после переговорим: надбавить бы надо хозяин, мы так не договаривались.

И теперь здесь и сейчас натасканные очень неслучайные бойцы изготовились бить нежданного защитника – смертным боем.

Готов, Ломакин? Готов. Поглядим… Главное, не злиться. И не мандражировать. Задача усложняется – только и всего. Мало ли трюковых сцен отработал, где превосходящие силы – непременное условие.

Ну-ка?! Дзюдо! Прогиб ветки, мягкие блоки, ловля атаки. Подчинение удару, чуть отклоняя. Если он Кубатиева успокоил на Пиратах, то и тут управится – сам бог велел. Надейся-надейся, сам не плошай.

Сплошал! Прозевал чувствительный каге-цки, короткий боковой слева, больно принял на грудь. Коротыш то – вполне-вполне!

Зато Ломакин поймал душмана-душмана на простенькую дэюдошную хане-тоши, боковую подножку разворотом и громким укладыванием на подвальную бетонную крошку.

Просто повезло. Просто умеет Ломакин держать удар – душман расслабился, посчитав, что после каге-цки коротыша противник рассыплется.

Не рассыплется Ломакин! Он противоударен, Ломакин. За многолетнюю практику каскадерства он и не такие удары принимал-выдерживал…

Тут же ушел-нырнул от йоко-гери коротыша – кульбит, еще кульбит. Охнул. Все же чувствительно его достало.

И возраст дает знать. Сороковник! Зря он вчера с Гургеном колдырил. Реакция – пот выступил грунтовыми вонючими водами, алкоголь мстил, перебродив в мокрую вонь, щекочущую затылок, подмышки, пах.

Не страх, но обреченность. Равнодушие. Отдай себе отчет, Ломакин, слабо тебе против парочки, нанятых профи. Не сдаваться, не сдаваться! Но отчет себе отдать!

Душман, которому самое время и место полежать на бетонной крошке после хане-тоши, подпрыгнул резиново и принял стойку, будто и не приложили его!

Ого-о! Выстрелил прямым – тигриной лапой.

Ломакин пригнулся, метнулся влево и налетел на рвущий хват крепыша-коротыша. Так и гортань запросто выдернут. Спас склизкий пот – пальцы-крючки лишь царапнули, съехали…

Ломакин отпрянул и стукнулся головой-затылком о дерево – выступающий карниз книжного стенда. Таки загнали патриоты в угол! Он влетел полной спиной в стенд.

Посыпалось! Он взметнул непрофессионально руки вверх, инстинктивно оберегая голову, и… поймал бук-кирпич – не жестко, а продолжив траекторию, изменив ее, чуть помог, метнул.

Так получилось… Ура спросу, диктующему предложение: в мягких не берем! Бумвинильный весомый томик угодил душману в висок.

Молодчик шатнулся. Такого приема никак не ожидал.

Молодчик стал валиться назад, назад… Заполошно, мельнично вращая руками на полный размах, от плеча.

Мельтешащие рычаги смазали крепышу-коротышу по носу.

Брыз-з-зь – кровь!

Ломакин ощутил шлепок теплой капли в области ключицы и не отпрянул, а, наоборот, ринулся вперед, на коротыша.

Тот отвлекся:

– Уйе! – визгнул знакомо, схватившись лодочкой за лицо, – отвлекся.

Это супротив всех и всяческих школ, но Ломакин уже на звериной сопротивляемости организма (уцелеть бы!), ухватил крепыша за края многокарманной жилетки и дюбнул по-простому – лбом в лицо. По давним бакинским меркам – запрещенный прием, но… популярный. Когда еще не было зубодробительных видеобоевичков, при разборках двор на двор, улица на улицу в Баку кялля свидетельствовало об особой жестокости противника – ни намека, на джентльменство. Кялля – так это называется, короткий резкий удар головой в лицо.