крик, который, как мне казалось, исходил из кухни. Вслед за криком послышался громкий, возбужденный разговор на непонятном для нас языке гуарани[15].
— Господи Боже! — сказала Джеки. — По-моему, это голос Паулы… Что там происходит?
Я вылез из постели и начал искать свои туфли.
— Кричит она так, будто ее пытаются изнасиловать.
— Этого не может быть, — сонно возразила Джеки. — Из-за этого она бы не стала так кричать.
Я с неодобрением посмотрел на нее и направился на кухню, где стал свидетелем необыкновенного зрелища. Дверь была широко раскрыта; на пороге, озаренная розоватыми отблесками огня, подбоченившись, стояла наша хозяйка; ее роскошная грудь тяжело вздымалась после длинной тирады на языке гуарани. Перед ней стоял маленький худощавый индеец в оборванной одежде, держа в одной руке помятую соломенную шляпу, а в другой какой-то круглый предмет, очень похожий на футбольный мяч. Он говорил что-то Пауле мягким, успокаивающим тоном, а потом протянул ей этот футбольный мяч. Паула отскочила и издала такой пронзительный, негодующий крик, что большая жаба, сидевшая около порога кухни, испуганно прыгнула в ближайший куст гибискуса. Но индеец, видно, был не из пугливых, он положил шляпу на землю, опустил в нее футбольный мяч и начал что-то говорить, оживленно жестикулируя. Паула перевела дух и обрушила на него поток ругательств. Скандал на кухне в пять часов утра, когда двое стараются перекричать друг друга на языке гуарани, сплошь состоящем из гортанных звуков, — это было для меня слишком.
— Алло! — громко крикнул я. — Buenos dias![16]
Это немедленно возымело свое действие. Индеец подхватил шляпу вместе с мячом, прижал ее к распахнутой рубашке, поклонился и отошел в темноту. Паула привела в порядок свой бюст, грациозно поклонилась и направилась ко мне, вся трясясь от возмущения.
— Ah, señor, — сказала она, задыхаясь и лихорадочно сжимая кулаки. — Ah, señor, que hombre… buenos dias, señor… yo lo siento…[17]
Я хмуро посмотрел на нее и начал припоминать весь свой запас испанских слов.
— Hombre[18], — сказал я, показывая пальцем в ту сторону, где стоял индеец, совершенно исчезнувший на фоне деревьев и кустов. — Hombre… por que Usted argumentos?[19]
Паула бросилась в темноту и вытащила оттуда упиравшегося индейца. Она подтолкнула его ко мне и, отойдя в сторону, величественно ткнула в него толстым коричневым пальцем.
— Hombre, — сказала она срывающимся от волнения голосом, — mal hombre[20].
— Почему? — спросил я. Мне было искренне жаль индейца.
Паула посмотрела на меня как на сумасшедшего.
— Por que? — переспросила она. — Por que?[21]
— Por que? — повторил я, чувствуя, что все это очень напоминает дуэт из какой-нибудь оперетки.
— Mire, señor[22], — ответила Паула. — Смотрите.
Она схватила шляпу, которую индеец крепко прижимал к груди, и показала мне лежавший в ней футбольный мяч. При ближайшем рассмотрении — хотя все происходило в темноте — оказалось, что вызвавший негодование Паулы предмет был меньше футбольного мяча, но почти такой же формы. С минуту все мы молча смотрели на него, затем Паула набрала в легкие воздух и оглушила меня пулеметной очередью испанских слов, из которых я мог разобрать только регулярно повторявшееся слово «hombre». Я понял, что без посторонней помощи не обойтись.
— Momenta![23] — произнес я, подняв руку, затем повернулся и вошел в дом.
— Что случилось? — спросила Джеки, увидев меня.
— Понятия не имею. Похоже, Паула страшно оскорблена тем, что какой-то индеец пытается всучить ей рождественский пудинг.
— Рождественский пудинг?
— Ну да, не то рождественский пудинг, не то футбольный мяч, не разбери-поймешь. Хочу разбудить Рафаэля, пусть выяснит в конце концов, что здесь происходит.
— Едва ли это может быть рождественский пудинг.
— Мы в Чако, — ответил я. — А в Чако все может быть.
Рафаэль, как и следовало ожидать, спал; он свернулся в клубок под кучей одеял и равномерно посапывал. Я стащил с него все одеяла и пошлепал его по спине. В ответ раздался громкий стон. Я снова пошлепал его, и Рафаэль поднялся, глядя на меня бессмысленным взглядом и разинув рот.
— Рафаэль, проснись, я хочу, чтобы ты пошел со мной и перевел кое-что.
— Нет, Джерри, не сейчас, — жалобно простонал он, близоруко щурясь на часы. — Посмотри, только половина шестого, я не могу так рано.
— Идем, — неумолимо настаивал я, — вылезай из постели. Мы, кажется, договорились, что ты будешь у нас переводчиком.
Рафаэль надел очки и посмотрел на меня с искренним возмущением.
— Да, конечно, я обещал быть переводчиком, только не в пять утра.
— Ну, хватит разговаривать, одевайся. К Пауле пришел индеец, они спорят о чем-то — какой-то футбольный мяч… Я ничего не могу понять, и ты должен мне помочь.
— Нет, я просто обожаю это Чако, — с горечью сказал Рафаэль, надевая туфли.
Охая и зевая, он пошел за мной на кухню. Паула и индеец стояли на том же месте, футбольный мяч по-прежнему лежал в шляпе индейца.
— Buenos dias, — сказал Рафаэль, сонно моргая глазами, — que pasa?[24]
Паула вся затряслась и принялась рассказывать что-то Рафаэлю, подкрепляя свои слова мимикой и волнообразно колыхая телесами; время от времени она прерывала свою речь и указывала пальцем на преступника, молча стоявшего со своим пудингом в руках. В конце концов она выдохлась и в изнеможении прислонилась к стене, тяжело переводя дыхание.
— Ну, так что же случилось? — спросил я Рафаэля, который, казалось, был совершенно сбит с толку.
— Знаешь, Джерри, я сам не очень-то понял, в чем дело, — ответил он, почесывая затылок. — Она говорит, что этот человек принес что-то нехорошее… э-э… как это говорится? пакость, так, что ли? Он ей ответил, что она лжет и что ты охотно купишь эту вещь.
— Так о чем же, в конце концов, идет речь?
Рафаэль повернулся
