Мы сразу в мастерскую — и закипела работа! Разумеется, как и в тот раз, с коньками, без дедушки ничего бы не получилось. Он и дерево нужное подобрал, и показал, как все делать. А валики с насечками сам выточил — это самое трудное.
На следующий день в конторе барского имения мы записались в загонщики.
Управляющий спросил на ломаном латышском языке;
— По снег можешь ехать на лыж? Шуметь можешь делать?
— Все можем, все, — ответил Август.
— Тогда есть в порядке. Воскресенье утром приходите сюда ко мне. Чуть свет! — добавил он строго.
Обрадованные, побежали домой. По дороге встретился Васька.
— Из имения? — сразу догадался он. — Приняли?
— Ага!
— Ой, я побежал!
И понесся во весь опор, высоко поднимая длинные ноги в широченных, с чужой ноги валенках.
Позднее мы узнали, что загонщиками взяли целую дюжину наших ребят: и Ваську, и Сипола тоже.
Вскоре трещотки были готовы. Собрались у нас в комнате, стали их испытывать.
— Хватит, ребята, угомонитесь! Уши лопнут! — рассердился отец, когда мы, все разом, старательно завертели свои трещотки.
Да что отец — у нас самих заложило уши!
Лыжи дедушка тоже изготовил к сроку. Бросили жребий. Они достались брату. Но мне было не плохо и на старых, отцовских, — точно такие же, гнутые из осины.
В субботу после уроков встали на лыжи все трое, трещотки под мышку и подались в лес от людей подальше — последняя проба! Съезжали с холмов, виляли между деревьями. Хорошо! И трещотки что надо. Шум такой — страшно делается.
В воскресенье поднялись раным-рано. На окне пышно расцвели ледовые цветы. Я растопил пальцем дырку и выглянул на улицу. Небо ясное, мерцают звезды. Ветра, кажется, нет.
Чтобы снег не прилипал к лыжам, смазал их каким-то вонючим жиром, которым отец в непогоду смазывал сапоги. Управились быстро, стали с нетерпением ждать Августа. Он не задержался. Послышались шаги на лестнице, в дверь сунулось улыбающееся лицо. Ушанка по самые глаза, полушубок перехвачен отцовским ремнем. А на ногах поверх брюк натянуты — вот смех! — материнские вязаные чулки.
— Здорово, охотнички!
— Здорово, пугало огородное! — ответили мы, смеясь. Мешкать нельзя было, краешек неба уже чуть посветлел.
— Смотрите повнимательней, не лезьте под выстрелы, — напутствовал нас отец. — Эти господа не очень-то церемонятся.
Лыжи на плечи, трещотки в руки. Мы бодро шагаем в имение по хрусткому снегу. Морозец изрядный — от дыхания на воротнике быстро нарастает кудрявый иней.
Восток занимается зарей, на облака полукругом ложится сияющая корона. Свет снизу все ярче и ярче, и вот уже край далекого облака запылал ярким оранжево-желтым светом, словно раскаленное железо в кузнечном горне.
— Будет холодно. — Август озабоченно покачал головой.
— Не будет, а уже холодно! — Я растирал лицо рукавичкой. — Не чувствуешь, что ли, как щиплет щеки.
Наши голоса непривычно громко отдавались на пустынных улицах. Дома стояли тихие, покрытые инеем, с темными окнами, словно нежилые. С берез поднялось вспугнутое воронье. Протяжное карканье нарушило тишину.
Подошли к имению. Возле дома управляющего уже стояло несколько ребят.
— Эй, сонные тетери, что так долго спите? Зайцы давно все поразбежались. Возвращайтесь-ка лучше домой со своими стучалками пугать сверчков за печкой.
Конечно, Сипол!
Август не остался в долгу;
— От такого страшилища, как ты, заяц побежит — никакая пуля не догонит.
Ребята расхохотались. Август попал в точку: у Сипола и в самом деле был странный вид. На голове непонятной формы шапчонка из козьего меха. Обтрепанный полушубок, тоже козий, на ногах старые-престарые валенки. Все когда-то было светлым, а теперь грязное, вытертое, бесцветное.
— Так я же нарочно, вот чудак! Теперь нам даже медведь не страшен. Увидит меня и — гоп, наутек!
Все загонщики собрались. Последним явился Васька. Трещотки он себе не сделал, зато сунул за пояс две белые короткие дубинки. На нем широченный кафтан с подвернутыми рукавами, на голове пушистая заячья ушанка.
— Смотри, Васька, не высовывайся из кустов, а то, чего доброго, примут тебя за зайца, — пошутил Август.
Из помещичьих конюшен одна за другой вынеслись три пароконных упряжки. На широких розвальнях толстый слой соломы. Две упряжки для нас, загонщиков, по шесть ребят на каждую. Затем подкатили барские сани, крытые мехом, — одни для барона, другие для управляющего. У обоих кучеров зипуны с блестящими пуговицами, на головах высокие бараньи шапки. Сани барона по парковой аллее тут же лихо унеслись в замок за хозяином, а из конторы имения повысыпали остальные участники охоты. Впереди управляющий, за ним мельник, аптекарь, лесничий и двое лавочников. Все говорили между собой по-немецки, хотя настоящими немцами были только управляющий да лесничий.
— Ишь, как наши-то стараются! — шепнул мне на ухо Си-пол. — Сами вспотели от натуги, зато нам, темным, не понять!
Подъехал барон.
— Вставать! — гаркнул управляющий. Мы вскочили в санях.
— Доброе утро! — поздоровался барон по-латышски. Горе-немцы смешались: кто ответил по-латышски, кто по-немецки.
— Поехали! — сказал барон, на этот раз на немецком. Ему очень нравилось ставить людей в тупик. Охотничий кортеж тронулся. На первых санях, запряженных гнедыми стройными красавцами, следовал сам барон. На вторых — управляющий с лесничим. Мы — позади всех. Снег визжал под полозьями, подковы гулко стучали по наезженной колее. На сани из-под копыт летели кусочки льда и слежавшегося снега. Охотники, одетые в теплые новенькие полушубки, важничали, держали ружья напоказ между колен стволами кверху. Над лошадьми и ездоками вился пар.
Промчались по тихим улочкам местечка. Свистели кнуты, фыркали кони. Особенно приятно было, когда на перекрестках лошади круто сворачивали и сани заносило в сторону. Блестели подковы, впереди мелькали бегущие ноги лошадей, полозья пели свою однообразную песню.
Первые лучи солнца осветили заснеженный лес. Редкие облака, похожие на сугробы, словно застыли на небе. Поля, деревья, дорога, придорожные кусты — все вокруг сверкало бесчисленными огоньками. А воздух какой — свежий, чистый, вкусный утренний зимний воздух! Дышишь, дышишь им — и никак не можешь надышаться.
— Что храпишь, как загнанная лошадка? — спросил меня Август.
— Нравится.
Он не понял:
— Что нравится?
— Нравится дышать, нравится так ехать, нравится смотреть по сторонам — все нравится!
Тем временем наш караван подъехал к цели. Сани остановились па опушке леса. Здесь ожидали два лесника, тоже с ружьями. Мы выскочили из саней, торопливо начали прилаживать к ногам лыжи.
— Загонщики, сюда! — позвал один из лесников. И стал разъяснять нашу задачу: — Пойдете по лесу — держитесь все время на таком расстоянии, чтобы не терять друг друга из виду. Не отставать и не вырываться вперед — двигаться всем с одной скоростью, ровным рядом. И, главное, шум чтобы не прекращался ни на секунду, понятно? Если какой-нибудь зверь захочет проскочить назад — не пропускать. Всех гнать вперед, только вперед!..
Сипол уже освоился с непривычной обстановкой и пошел негромко сыпать шутками:
— Гоп, ребята, кто опаснее: кролик или заяц?
— Васька, слышь, Васька! Спроси у него: ежей тоже назад не пропускать?
Один лесник провел в глубь леса возбужденно переговаривавшихся охотников, другой остался командовать загонщиками. Двое охотничьих псов, которых он еле удерживал за поводки, от нетерпения сучили лапами и поскуливали.
И все это нацелено на каких-то несчастных зайцев, которые и так смертельно боятся всего па свете! Я чувствовал, как во мне постепенно начинает угасать любопытство, уступая место жалости. Решил про себя: если какой-нибудь отчаявшийся зверек кинется в мою сторону — пропущу.
Васька был возбужден не меньше, чем охотники:
— Ребята, а если подранка увидим — не спрятать ли? А завтра за ним, а?
— Да ну тебя! Выдумываешь вечно!
Васька отошел от нас явно недовольный.
На другом конце леса прозвучал рог. Это означало: приготовиться. Мы разошлись по опушке редкой цепочкой, лесник с собаками в самой середине. У меня в соседях по одну сторону брат, по другую Август, дальше Васька. Снова прозвучал сигнал, и мы двинулись. Лыжи застревали в кустах, с деревьев осыпался снег, ветки так и норовили хлестнуть по лицу.
И пошла суматоха! Собаки лаяли, загонщики орали во все горло, крутили трещотки, колотили палками по деревьям. Вот из-под кустов выскочил первый заяц и, прижав к спине уши, понесся в чащу.
— Заяц! Заяц! — закричал Август. Собаки, тоже заметившие зайца, кинулись вдогонку и скрылись из виду, беспрестанно лая.
— Косуля, смотри! — У брата горели глаза. Грациозное животное с высоко поднятой головой большими прыжками удалялось от загонщиков. Вот оно исчезло за деревьями, оставив на снегу цепочку свежих следов.
