Роу встал и прошелся по комнате.
— Да, мистер Клинч, думаю, что вы заслужили свой гонорар.
— С двадцатипроцентной надбавкой, — невозмутимо ответил Клинч.
— Это еще почему?
— Пятнадцать процентов за открытие месторождения, а пять, — Клинч ехидно улыбнулся, — пять процентов за фантастический сюжет, как вы изволили выразиться. Ведь вам, наверное, не хотелось бы, чтобы я этот сюжет продал какому-нибудь писаке?
— Конечно, нет! — с неожиданной серьезностью ответил Роу. — Тем более что всю эту историю, видно, придется сдать в архив. Сейчас ведутся переговоры между правительствами латиноамериканских стран о национализации рудников «Горгоны». Предполагается организовать межгосударственный концерн под эгидой ЮНЕСКО. Все производство будет реконструировано на научной основе, и вот тут нам пригодятся бактерии Лоретти. Однако, мистер Клинч, эти сведения совершенно конфиденциальны, и я надеюсь на вашу скромность.
Джек Клинч встал, горделиво расправил усы и снисходительно взглянул на Роу с высоты своего роста.
— Я уже вам говорил, что гарантия тайны — одно из непременных условий работы частного детектива. Кроме того, черт побери, есть еще и честное слово ирландца, которое тоже чего-нибудь стоит!
Николай КОРОТЕЕВ
КАПКАН УДАЧИ[1]
Рисунки Ю. МАКАРОВА
6
Взяв в руки по копаленку, Сашка в прекраснейшем расположении духа отправился к реке потрошить птицу. «Вот повезло, — думал он. — Три минуты… Да где там — три минуты не прошло, а мы отстрелялись. Даже жаль немного. Собирались чуть не полгода, охотились минуту. Вот ведь как бывает. Скорое исполнение желаний — не велико удовольствие. Нам бы походить поискать, может быть, и отчаяться, а вместо компота, как Филя говаривал, и попалась бы копалуха с выводком. Пострелял я их всех, конечно, зря. Злость сорвал. Только чего ж мне злиться? Все хорошо. И в каталог мою находку занесли, и имя алмазу я дал, и в газете обо мне написали… «Счастливчик», как назвала меня Анка. Да счастья нет».
Он вышел к реке у широкого плеса. Вода хоть и темная, вроде бы ржавая, была здесь прозрачна. Сквозь ее толщу хорошо виделись полуокатанные, со срезанными углами, но еще шероховатые камни подтопленного русла. Берег обрывался уступом. Солнечные блики, пробиваясь сквозь толщу рыжей воды, играли на дне даже в метрах двух от Сашкиных ног, а дальше — тьма, коричневая, омутная.
Попов сел на валунчик, так что река омывала головки резиновых, завернутых на манер ботфортов сапог. Ухватив копаленка и как бы взвесив его, Сашка подумал, что в дичине килограмма два вкуснейшего нежного мяса.
«Глиной обмажем, запечем под костром — и перья ощипывать не надо. Сами слезут. А уж вкуснота — неописуемая! Сразу двух не слопаем — на ужин останется. Возиться не придется. А то уж сейчас слюнки текут. Ждать-то часа два придется. Ничего, потерпим».
Отрубив ножом голову глухаренку, Сашка вспорол брюхо и подивился обилию желтоватого, влажно поблескивающего жира в огузке. Он выкинул потроха и бросил птицу в воду у берега.
— Мойся, прополаскивайся сама, — сказал он вслух. — Я за вторую примусь. Так быстрее будет.
Второй копаленок — видимо, самка — оказался еще жирнее, и, выпотрошив птицу, Сашка долго отмывал руки. В холодной воде да без мыла мытье шло почти безуспешно.
— А черт с ними! — сказал вслух Сашка, вытер ладони о рубашку. — Наплевать.
Потом он поднял одного копаленка, подождал, пока стечет вода, затем достал другого.
И тут на вывернутом жире огузка он увидел очень крупную, искрящуюся каплю. Вода, вытекшая из тушки, лишь омыла ее, так плотно искристая крупная капля пристала к жиру.
Сашка ощутил, что ноги стали будто ватными, не держали его. Он не то сел, не то плюхнулся на гальку. Отвести взгляд от прилипшего к жиру кристалла было невмоготу.
— Ал… ал-ма-аз… — пошевелил онемевшими губами Сашка. Голос осекся, горло сдавило судорогой, — …маз…ал…
Рыжая река, пики елей будто поплыли куда-то. Закружилась у Сашки голова. Кристалл словно вспыхнул радугой. Он был меньше найденного пять дней назад в глыбе на съезде в карьер. Но красивее его и округл, что ценится особо. Ведь об этом ему сам Ашот говорил. Легкая янтарная дымка окрашивала камень, однако прозрачность его была удивительной.
Ошеломленный сказочной, невероятной удачей, Сашка, все еще не веря себе, поднес тушку с прилипшим к жиру алмазом к самым глазам. В сознании вспышкой мелькнули слова Ашота Микаэляновича, который через несколько дней после находки водил Попова по фабрике:
«Жировой способ извлечения алмаза известен так давно, что сделался легендарным. О нем рассказано еще в сказках Шехеразады о Синдбаде-мореходе. Там говорится о недоступном ущелье, в котором якобы обнаружились целые россыпи. Чтоб добыть алмазы, люди пошли на хитрость. Они швыряли в ущелье жирные куски мяса. Орлы начали слетаться в ущелье за легкой добычей и тащили ее в гнезда. Птиц били влет, и алмазы, прилепившиеся к жирному мясу, доставались людям.
Потом эту легенду приписали Александру Македонскому и его воинам, которые дошли до Индии. Ведь Индия — самая древняя страна, где добывали алмазы. Африканские коренные месторождения открыли лишь в середине прошлого века…»
— Какое мне дело до Синдбада-морехода, сказок «Тысячи и одной ночи», Александра Македонского, африканских месторождений… — Попов едва шевелил губами. — Снова идти к Ашоту, будь он проклят!..
Сашка почувствовал, что его корчит неведомая сила.
И он заплакал.
Сначала он ощутил, как свело мышцы лица. Сашка сперва подумал — он смеется. Но слезы защекотали щеки, скатились, будто соленый пот, к уголкам губ. То были слезы ярости и отчаяния от свалившейся на него удачи. Перед взором остановилось восторженное, но теперь и искаженное злорадной гримасой лицо Ашота; пальцы его, тонкие, нервные пальцы представились крючковатыми, уродливыми. Ашот протянул их к Сашкиному, вот этому выловленному в реке алмазу.
Дикий, сатанинский хохот Ашота будто загремел в Сашкиных ушах. «Мое! И это мое!» — ревел Ашот.
Сдернув с жира огузка радужный кристалл, крепче крепкого зажав его в кулаке, Сашка разрыдался, не сдерживаясь, громко, взахлеб.
Он почувствовал себя самым разнесчастным человеком на свете.
Упав на прибрежные камни, он колотил по ним кулаками, не ощущая боли.
Вдруг Сашка сел, в глубоком отчаянии прижал алмаз, зажатый в кулаке, к колотившемуся сердцу.
— Не отдам… — по-змеиному прошипел он, а потом взвизгнул: — Нет! Нет! Не отдам! Мой! Он мой!
