Читаем без скачивания Амалия и Белое видение - Мастер Чэнь

– Амалия, у меня заранее шевелятся волосы на голове – что с ним стало, с этим Уэсли? Его выгнали со службы за дружбу с евразийками?

– Пусть бы попробовали. Он победил Наполеона. К тому времени, правда, его называли уже по-другому – герцог Веллингтонский… Здесь такой остров, Элистер.

Пауза. Мелькание банановых листьев и наклонных стволов кокосовых пальм за окном.

– В восемь у входа в «Раннимед»? Сегодня не нужны вечерние костюмы. А то у меня его с собой нет.

– Восемь, да? «Какой удивительный свет появляется в ее глазах…»

– «…когда моя детка улыбается мне».

– И весь бэнд вместе – па! Па! Па!

…Пока мы ехали на задумчивом троллейбусе в город, констебли вылавливали из черной слизи сточной канавы на Чулиа-стрит два тела. Одно – с торчащими из глазницы палочками для еды. У другого палочек не было, лишь кровавая дыра на месте глаза.

Эндрю Уэтерботтом и Гарольд Финк. Два молодых человека из Калькутты, приехавших за пару дней до Элистера и Корки. Служащие бенгальской полиции.

Я этого не знала до момента, пока в моем домике со стеклянным шаром не раздался звонок от Элистера, для которого, понятное дело, танцы теперь уже точно были неуместны.

6. О пользе соусов для мяса, грибов и овощей

Утро, все как всегда: неторопливо разворачиваемая на балконе, на кофейном столике, респектабельная газета. К ней – кофе из чашки белого веджвудского фарфора, с пастушками и овечками. Золотые лучи, пытающиеся пробиться в этот громадный тенистый туннель ветвей, который представляет из себя наша Келавай-роуд с ее двухэтажными домиками среди садов.

Для того чтобы чувствовать себя утром полноценным человеком, мне не хватает только очков в тонкой золотой оправе – но что же делать, если у меня хорошие глаза.

И – хочется сказать: «как всегда» – в «Стрейтс Эхо», на первой странице, ничего про новое несчастье, обрушившееся на многострадальную полицию. На остальных тоже. Элистер не сообщил мне накануне, по сути, ничего, кроме слов «опять все то же, кошмар полный, все допросы с самого начала, потом расскажу».

Я тогда не представляла, что эти убийства ввергли розовое здание на углу Бич-стрит и Лайт-стрит в состояние такого отчаяния, что даже гордая «Стрейтс Эхо» в лице господина Биланкина задумалась: что делать – сообщить все как есть, рискуя тотальной паникой в городе, или проверить факты получше, подумать, в каких выражениях их обнародовать… в общем, на целые сутки сделать вид, будто ничего не было?

То есть утром я знала, и очень хорошо, только одно: что бы там опять ни произошло, со мной и Элистером – то есть с нами, особенно если мы вместе, – никоим образом не может случиться ничего плохого. Правда, к этому моменту я уже чувствовала абсолютно отчетливо, что угроза существует для нас обоих, пусть непонятная, зато реальная. Но… но ведь это же были мы! А раз так, то в итоге – после сложных приключений – с нами могли случиться лишь самые восхитительные события.

Вот они и начали происходить. Потому что, судя по всему, Элистер не уедет сегодня, да ведь и завтра тоже не уедет, потому что расписание на Калькутту… что там в нем значится (шуршание газеты, спугивающее нахального Афонсо)… Итого – как насчет трех дней? Да это же просто подарок – еще три дня изображать из себя опытную, если не сказать хуже – известную, шпионку!

За эти дни, подумала я, слушая чириканье птиц в саду, можно наговориться о чем угодно – о камнях Форта Корнуоллис и стенах португальской Фамозы в городе моих предков – Малакке…

Тут я задумалась совсем не о камнях, а о том, почему жизнь устроена так обидно: в Элистера Макларена следовало бы влюбиться как в мужчину – длинного, с немодной лохматой головой (я представить себе не могла его с обязательным приглаженным прямым пробором и моноклем). И еще, видимо – с приятными кустиками волос на груди.

Я попыталась вообразить эти кустики – и ничего особого не ощутила.

Потому что одни мужчины – роковая загадка, голос или запах их тела волнует так, что начинаешь краснеть от собственных мыслей. А тут – нечто совершенно иное, ну, вроде как собрат-студент, встретившийся через пару лет после Кембриджа. Расстаешься с ним вечером – а уже утром грызет досада: за ночь в голову пришла потрясающая мысль, ее можно было бы высказать Элистеру, а он бы ответил, наверное, вот что… И никакого тебе желания трепетно прижаться к железным мускулам его груди и ощутить бедром (а в нашем с ним случае, наверное, животом) его растущее волнение. Мало ли что у него там растет – пора посмеяться над французскими собаками и зелеными змеями, что куда интереснее.

Это у Шекспира, что ли, были такие строчки:

И начинаний самых лучших пар

В свисток уходит вместо поршня.

Нет, все-таки не Шекспир. А какая-то пакость. Особенно насчет поршня.

Я выбрала дерзкий полупрозрачный костюм, который может пойти только такой темноволосой молодой леди, как я: черный фон, на нем – красные и белые пионы, причем белый цвет был просто ослепительным, а красный горел призывным огнем за несколько ярдов.

Бросила недочитанные журналы в корзинку велосипеда, подумала о том, что Мартине следовало бы провожать меня утром на службу со словами «ваш велосипед, сеньора». Но поскольку она фактически вырастила меня, начиная с девчоночьего возраста, ничего подобного ей в голову не приходило.

Прошла мимо другого обитателя моего дома – Мануэла, который сидел в раттановом кресле у входа в свое личное обиталище, узенький двухэтажный домик слева от входа в ворота сада. Жил он в комнате-коробке на втором этаже этого домика. Мануэл, в длинных шортах и любимой старой рубашке, нацепив очки, внимательно изучал лондонский еженедельник «Правда», на последних, технических его страницах, и бормотал что-то вроде:

– Ну, если только «Изотта-Фраскини». А так – извините, опять недолет, и очень большой… Пятилитровый мотор так просто не догнать…

– Бу-у-у, а-а, ха-ха! – страшным голосом сказала я у него над ухом, Мануэл снял очки и обреченно сказал: «Доброе утро, сеньора».

Так и не почувствовав себя королевой своего маленького двора, я тронулась в кабаре, и в ушах у меня, набирая силу, зазвучали эффектно-резкие аккорды меди несравненных шанхайцев во главе с Лимом.

Дурацкие слова,

Дурацкая мелодия,

Дурацкие слова,

Дурацкая мелодия —

Ра, ра, ра, ра, дзынь.

А когда через двадцать минут я доехала до торжественно замерших веерных пальм, обмахивающих крупную серую чешую металлического козырька над входом, я поняла, что чудес не бывает, в последнее время кое с кем все шло что-то уж слишком хорошо.

Потому что у черного провала входа обреченно стояла Магда, без блесток, без саксофона, и ждала меня, выставив вперед маленький подбородок под скорбно сложенными губами. А ведь еще утро, то есть время, когда Магда вообще редко показывается в нашем мире.

– Всю ночь не было? – поняла я ее без слов.

Подбородок обреченно дернулся вниз.

– Извини, я не хотела тебя беспокоить, – сказала Магда басом. – Я просто собиралась сказать, что меня не будет некоторое время, но к ночи – появлюсь, даже не сомневайся…

– Ах, да о чем ты, – махнула я рукой. И повторила движение – подзывая рикшу, которая мгновенно отделилась от ряда белых домов напротив.

Конечно, Магда обошлась бы без меня. Более того, обошлось бы и без нее самой – хватило бы какого-нибудь парня посильнее из официантов, правильно проинструктированного. Но Магде попросту страшно, ей надо, чтобы я была рядом. Потому что однажды придет день, когда…

– Кэмпбелл-стрит? – спросила я.

– Надеюсь, – чуть сварливо сказала Магда. – Если он ни с того ни с сего сменит лежбище, мы не найдем его никогда. Все узнаем потом из полицейской хроники.

Кэмпбелл-стрит, соединяющая две главные улицы – Бич и Пенанг, – не так уж велика, но зато имеет несколько довольно занятных имен. Собственно, каждая улица города имеет по нескольку названий, одно из них – официальное (в данном случае то самое, Кэмпбелл). Но не все обитатели улицы способны такое слово выговорить. Малайцы, например, называют эти два чуть кривых ряда тесно лепящихся друг к другу домов «джалан Нонья Бару» – «улица Новых Девочек». Китайцы именуют ее по-разному, потому что китайских языков слишком много. На кантонском, например, тут Улица Цветов – цветов сливы, кажется. До Великой войны красные фонари висели над каждым входом, а после войны появилась Лига Наций, которая приняла против Кэмпбелл и других подобных улиц всемирную конвенцию. И уже два года как «новых девочек» из Китая не привозили. В идущих сплошным рядом кофи-хаусах «старые девочки» – строго одетые молодые леди – подают сегодня чай, что-то покрепче. В общем – именно на этой улице остались лишь те удовольствия, что разрешены. Есть, правда, другие улицы.

– Это здесь, как я помню с прошлого раза, – нервно сказала Магда, оглядываясь на вывески приемной доктора Там Сю Мина и перм-салона рядом с ней.