не будут пытать?»
— Я родился под Кенигсбергом в родовом имении. Война отодвинула мой уже сговоренный брак с дочерью барона Шнек фон Шпанберга, владения которого соседствуют с нашими, вплоть до бывшей русской границы...
Замполит, сдерживая негодование, только хотел было спросить, почему «бывшей границы», но в этот момент в комнату влетел запыхавшийся Ратиани и гаркнул:
— Пэло Имерлишвили ничего не ест и плачет!
Он был испепелен взглядом начальника разведки, ожидавшего, что комбат сейчас «вольет» Ратиани за столь грубое нарушение всех правил разведывательной службы. И действительно, комбат возмутился, но, оказывается, вовсе не тем:
— Наверное, эти чудаки навалили перед ней продуктов на целую неделю?
— Так точно! Она так и говорит: зачем столько хлеба испортили?.. И говорит, что не может проглотить ни кусочка, потому что утром уже съела лепешку.
— Ну, конечно, расстроили старуху. Сами недоглядели, теперь сами и исправляйте. Идите!
Ратиани вышел, и комбат так и не узнал истинной причины слез тетушки Пэло.
Дело в том, что несколько дней назад она с другими старыми женщинами ходила смотреть на табор беженцев с Кубани, остановленный дорожной службой у Верхнего Челадиди. Какие-то подлецы пустили по деревням слух, что немцы выгнали русских с Кубани, и теперь они переселяются в Западную Грузию, и им будут давать там лучшие земли. Но когда тетушка посмотрела на этих людей, серых от пыли, голода и горя, на матерей, совавших грудным детям тряпицы с разжеванной кукурузой, она поняла, что эти люди, которые шли молча и гордо, ни у кого ничего не просили, что эти люди не могут и не хотят ничего у нее отнять. А сейчас, увидев целую гору хлеба, сала и сахара, наваленную перед ней одной, в то время как те беженцы, наверное, еще идут по дороге где-нибудь у Риони, она не выдержала и впервые за весь день заплакала, кусок не шел ей в рот...
Между тем в штабе продолжался разговор:
— Теперь мы представляем, кто вы. Расскажите, что вынудило вас дезертировать?
— К сожалению, это довольно длинная история.
— Ну что же, придется ее выслушать, только прошу не отвлекаться.
— Слушаюсь, господин полковник! Разрешите доложить, что, идя по стопам отца, я был зачислен после корпуса в Первый гусарский полк имени фельдмаршала фон Макензена с тем, чтобы, выйдя в отставку, вернуться в Кенигсберг. Я известный наездник и теннисист, и все шло бы отлично, но почему-то в моду начала входить авиация. Я не знаю, кто первый придумал эту глупость, но стало считаться шикарным, чтобы молодые корнеты шли в летные школы. И вот я стал слушателем Кенигсбергского авиационного училища, которое окончил накануне войны с поляками. Несмотря на то что на земле я считался первоклассным спортсменом, в воздухе мне не везло. Но так или иначе, когда началась война, я был лейтенантом Люфтваффе и, черт возьми, первое время не жалел об этом. В истребители я не годился и болтался то в разведотрядах, то в транспортной авиации в Норвегии, Голландии, Бельгии, вплоть до Парижа, где какой-то дурак сунул меня в полк пикировщиков Ю‑87. Знаете этих, с неубирающимся шасси и обтекателями на колесах? Возможно, и там дело шло бы сносно, но командиром эскадрильи, теперь развернутой в полк, оказался Ганс Мюллер. Самый большой хам во всем Люфтваффе и вдобавок — сын мясника, что, впрочем, видно за километр. Правда, он весь в крестах и умеет делать всякие штучки на Ю‑87, но его отец был мясником в Мюнхене, а он — приказчиком у своего папаши. И только потому, что состоял с 1923 года в наци, он пошел в гору, несмотря ни на что! Ну, и иди в гору и куда угодно! Но беда в том, что этот Мюллер невзлюбил меня и всячески третировал перед остальными, кстати, такими же, как он. Даже перед строем! Вы видите перед собой жертву самого гнусного притеснения. Он дает мне отвратительные аттестации и при этом не отпускает ни в какую другую часть. Он настолько привык издеваться надо мной, что без меня умер бы с тоски. Кроме того, я подозреваю, что он получает посылки от моего отца, хотя и молчит, как мертвый! Вы, конечно, знаете, что фюрер запретил дуэли. А то я показал бы этому мерзавцу!..
Здесь рассказчик сверкнул глазами и с силой хлопнул крышкой портсигара — воспоминания о Мюллере приводили его почти в искреннее неистовство.
— И вы до сих пор не командуете отрядом или хотя бы звеном? Имеете критский и крымский значки — и не имеете Железного креста? Во всем этом есть что-то странное...
— Так точно. Вы все поняли, господин полковник! Именно так! Странно, позорно, обидно и невыносимо... — И, сделав драматический жест, Эшленбург уронил голову на руки, впрочем не забыв взглянуть сквозь пальцы, какое впечатление произвела его исповедь.
— Хорошо! Но вы все еще так и не ответили, как очутились на кукурузном поле, почти в восьмистах километрах от своей базы? Она в Ходыженской, если не ошибаюсь?
— Так точно, в Ходыженской, хотя я, как офицер германского Люфтваффе, присягал, и никакой военной тайны вы от меня не узнаете даже под пыткой!
— Под пыткой? Разве вас кто-либо оскорбил с того момента, как вы оказались в наших руках?
— О нет, господин полковник! Я должен засвидетельствовать самое корректное отношение. Только утром эта старая дама замахнулась на меня своим инструментом, но я так быстро выбросил свой вальтер, что столкновения не состоялось.
— Ну, хорошо. Давайте кончать. Почему вы перелетели?
— Господин полковник, я должен вам открыть одну не государственную и не военную, а полковую тайну и хочу быть верно понятым. Четвертого октября пятерке наших Ю‑87, поддерживавшая прорыв группы Ланца к Туапсе и ведомая самим Мюллером, заметила на шоссе, в ущелье реки Туапсинки, группу ваших машин и несколько генералов, следивших за ходом боя. Я не помню их фамилий, но они были напечатаны у нас в сводках и газетах. Мюллер, несмотря на то что имел согласованную с пехотой цель, нарушил боевой приказ, повернул, пикировал всей пятеркой и стер в порошок машины и генералов. Везет же прохвосту! Назавтра разведка подтвердила его удачу! На днях стало известно, что в связи с этим успехом по представлению командира корпуса рейхсмаршал пожаловал Мюллеру рыцарский крест. Вы только подумайте, крест и чин полковника! Когда я узнал об этом — а у меня есть двое кенигсбергских друзей в штабе группы, стоящей сейчас в Майкопе, — я не мог спать. У меня созрел
