Если вы прочли романы М. Лермонтова, Н. Гоголя, Ф. Достоевского, Л. Толстого, И. Тургенева, И. Гончарова, но не читали «Ледяной дом» И. Лажечникова, «Тысяча душ» А. Писемского, «Устои» Н. Златовратского или «Василия Тёркина» П. Боборыкина (именно Боборыкина, а не Твардовского), то картина русского романа XIX в. в вашем сознании далеко не полная. В непервостепенной, массовой русской литературе первый романист – Василий Нарежный, в вершинной – другие основоположники жанра: Пушкин с его неоконченным «Арапом Петра Великого» и Лермонтов. Но иерархичность литературы не мешает вершинному и массовому создавать единую гармоничную систему. Гений взрывает каноны, массовый литератор копирует их, своеобразно помогая литературоведу.
Исследование русского романа имеет именитых предшественников – М. Бахтин, Ю. Лотман, Ю. Манн и др. Недзвецкий говорит новое слово об этом жанре. Он выделяет 11 его разновидностей: исторический (М. Загоскин), романтический (В. Одоевский), роман сандовского типа (черты героинь Жорж Санд вобрали, например, Татьяна Ларина, Ольга Ильинская, Наташа Ростова), этнографический (П. Мельников-Печерский), семейный (С. Аксаков), в 1860-е гг. – роман «делового человека» (А. Писемский), роман «новых людей» (В. Слепцов), роман русского позитивиста (В. Клюшников) и оппозиционный ему роман «нигилиста» (В. Крестовский), «бельэтажный» (князь В. Мещерский), роман общинно-крестьянских устоев (П. Засодимский).
Русский роман просветительского реализма (В. Нарежный, А. Измайлов и др.) вбирает в себя жанр-исток – французский роман (А.Р. Лесаж) и его предшественника – испанский плутовской роман, или пикареску. Таким образом, возникает текст – своеобразное руководство, как любым способом выживать среди злоключений, из которых в XX в. выходит Остап Бендер.
Как известно, русский романтизм в отличие от западного не дал романа и его функции приняла на себя романтическая повесть. Выявляя романтический роман, Недзвецкий реанимирует некую фата-моргану – то, чего нет. Оказывается, он признаёт «Русские ночи» В. Одоевского не циклом повестей, а романом, тем не менее явно запоздавшим по времени.
Эпоха же 1860-х в целом остра и романна: здесь и нигилисты, которые, по словам А.К. Толстого, «всё хотят загадить для общего блаженства» («Баллада с тенденцией»), и фиктивные браки ради освобождения девушек из родительской неволи, и коротко стриженные дамы-эмансипе, и даже тройные семейные союзы типа «брака» Н. Шелгунова, его жены и М. Михайлова.
В «золотом веке русской поэзии» и «золотом веке русского классического романа» Недзвецкий находит и фиксирует микрофазы зарождения, взлёта и угасания (а вернее, ухода в периферию – ведь, по Ю. Тынянову, жанры не умирают) неклассических форм романа. (Недавно, с появлением нового «бомонда» на Рублёвке, из запасников вернулся так называемый кастовый «бельэтажный» великосветский роман. Его представитель в XIX в. – к примеру, граф П. Валуев, а ныне – О. Робски.)
Автор завершает книгу общей характеристикой и вехами развития русского классического романа Лермонтова, Гоголя, Достоевского, Толстого и др., называя его романом онтологического пафоса, или социально-универсальным романом, а также рассуждает о кризисе романного жанра к концу XIX в. и активизации малых прозаических форм.
Из опыта работы в вузе знаю, что студенты в библиотеке при наличии по одному предмету книг разных авторов требуют книгу именно Недзвецкого. Обижаются, если им не достался, к примеру, его учебник по русской литературной критике XVIII– XIX вв. Ещё бы – никто не откажется от ясности формулировок и весомости выводов.
Статья опубликована :
№32-33 (6334) (2011-08-10) 5
Прокомментировать>>>
Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345
Комментарии:
Обратная сторона любви к Достоевскому
Библиосфера
Обратная сторона любви к Достоевскому
КОЛЕСО ОБОЗРЕНИЯ
Елена ЗЕЙФЕРТ, доктор филологических наук Книги предоставлены торговым домом «Библио-Глобус».
Белов С.В. Фёдор Михайлович Достоевский . – Изд. 2-е. – М.: Книжный дом «ЛИБРОКОМ», 2010. – 216 с. – 500 экз.
Порой говорят, что люди делятся на любящих Толстого – или Достоевского. В этом высказывании есть доля истины. По крайней мере можно больше любить одного или другого из них. Как человек, больше любящий Достоевского, читаю все новинки о нём.
Автор старшего поколения, доктор исторических наук, недавно подготовивший энциклопедию по Достоевскому, выпустил книгу-биографию «Фёдор Михайлович Достоевский». Каждая новая работа должна идти дальше предыдущих по этой теме. В 1935 г. вышла из печати книга Л. Гроссмана «Жизнь и труды Ф.М. Достоевского: Биография в датах и документах» (им же была написана книга о Достоевском в серии «ЖЗЛ», увидевшая свет в 1962 г.). В Париже в 1947 г. была издана знаменитая книга К. Мочульского «Достоевский: жизнь и творчество», в Нью-Йорке в 1953 г. – книга М. Слонима «Три любви Достоевского». Прибавить к этим и другим книгам можно лишь что-то новое, своё. И безукоризненно написанное.
В книге С. Белова неопровержимо то, что он обстоятельно знаком с фактами жизни и творчества классика, знает их причины и следствия. И с огромной искренней симпатией относится к Достоевскому и его близким – брату Михаилу, жене Анне Григорьевне и детям. Это подкупает. Хотя желание обнаружить в основном светлые стороны в жизни и личности Достоевского лишает его образ некоторой амбивалентности, делает одноцветным.
Уже читая вступление, ловишь себя на мысли, что, может, его написал не автор, а случайный рецензент? Возвращаешься к первой странице вступления – нет, оно авторское. «В истории мировой литературы очень редко встречаются примеры, когда влияние умершего писателя не только не ослабевает, а, наоборот, всё больше и больше усиливается». Это так. Но далее следует весьма спорная позиция: «И в этом смысле Достоевский – единственный, пожалуй, писатель, творчество которого с каждым годом становится всё более всеобъемлющим и всепроникающим». Представляю, как напряглись при прочтении этой фразы сторонники Пушкина, Толстого, Бальзака, Рильке.
Дальше – хуже: «Словно сказочная птица, каждый раз возрождается заново великий русский писатель, чтобы будить в новых поколениях нравственные идеалы правды, добра и справедливости». Таким слогом уже не пишут по меньшей мере последние двадцать лет. Он изжил себя вместе с уходом незримой цензуры.
Перелистывая страницы, ловишь себя на другой мысли: книга адресована школьникам. Аннотация к ней, однако, отрезвляет: «Рекомендуется как специалистам-литературоведам и историкам культуры, в том числе исследователям творчества Ф.М. Достоевского, так и самому широкому кругу читателей, интересующихся жизнью и творчеством великого писателя». Зачем же в книге с такой целевой аудиторией пересказывать фабулу гоголевской «Шинели»: «В повести Гоголь изображает бедного чиновника Акакия Акакиевича, тупого, забитого и бессловесного. Ценой нечеловеческих лишений он собирает деньги на покупку новой шинели. Но её у него крадут, и он умирает от отчаяния и горя»? Право, человек, не читавший «Шинели», не обратится к литературоведческим книгам.
Эти оплошности, как и неоправданная смена стилей – от основного научного к публицистическому и даже языку художественной литературы («…у окна сидит молодой человек. У него крупные черты лица, большой широкий лоб, а над тонкими губами короткие, редкие светло-каштановые усы. В серых, исподлобья хмурящихся глазах – озабоченность»), – мешают гармонично воспринимать книгу.
А ведь в ней показывается, как на каторге, где Достоевский четыре года читает только Евангелие – единственную разрешённую в остроге книгу, – в нём умирает «старый человек» и рождается «новый». Поднимается тема виновности и ответственности каждого перед всеми и всех перед каждым: человек ответствен не только за свои поступки, но и за всякое зло, совершающееся в мире. Прослеживаются неистовый восторг («самая восхитительная минута» в жизни молодого писателя) и последующее охлаждение к Достоевскому Белинского и его круга, перешедшее в болезненные насмешки: «Витязь горестной фигуры, Достоевский, милый пыщ, На носу литературы Рдеешь ты, как новый прыщ…» («Послание Белинского к Достоевскому», написанное Тургеневым и Некрасовым). Ставится вопрос, бунтовал ли ученик (Достоевский) против учителя (Гоголя). Оправдывается небрежность стиля классика, лишь дважды в жизни писавшего произведения (первое – «Бедные люди» и последнее – «Братья Карамазовы») «спокойно, не наспех, тщательно обдумав план и строго следя за языком и стилем».
