Это Леон знал — он как раз сидел в общем зале этого ресторана, в то время как Ворон с Ковалем расположились в кабинете.
— Что же тебя с собой не пригласили?
— Я в мужские дела не вмешиваюсь. Мне своего хватает. До завтра нужно примерный план кампании набросать, а еще ничего не готово. Даже не думала, что будет так сложно…
— Ты свободна завтра вечером?
Лиза помолчала, прикидывая что-то, потом вздохнула:
— Пока не знаю. Как пойдет. Но если освобожусь, то позвоню. На этот номер?
— Да.
— Договорились. Мне пора, Леня.
Леон положил трубку первым и задумался. Странно она себя ведет. Если у нее шуры-муры с этим генералом, то к чему раздавать авансы ему, Леону? По старой памяти? Детское впечатление, первая влюбленность? Не поймешь их, баб этих. И надо присмотреться к генералу поближе. Даже странно, что он родной брат Наковальни — вообще ничего общего. Да, видный мужик, но сестра-то его просто красавица. Леон видел, как выглядела Марина до того, как перекроила себе лицо у пластических хирургов, — на памятнике, установленном рядом с могилой ее первого мужа. Даже там, на камне, было видно, какой была эта женщина раньше. Хохла вполне можно было понять…
Глава 14
Москва
Человек сам решает, бесконечно мучить себя своей обидой или сделать так, чтобы она растворилась с пользой.
Хань Сян-цзы, китайский философ
Машка снимала небольшую квартиру в самом центре, на пятом этаже шестиэтажного дома старой постройки. Хохол почувствовал себя просто неприлично огромным на маленькой кухоньке, где с трудом можно было разместиться втроем. Словно поняв это, Машка для экономии пространства уселась на подоконник, поджав ноги:
— Обожаю это окно. Утром на дереве птицы орут, потом дворник метлой шаркает, а машин зато почти не слышно — во двор же выходит.
Марина курила, разглядывая жилище Маши, и молчала. Ей хотелось поговорить кое о чем, но мешал Женька, а гнать его было совершенно некуда — комната располагалась за стеной, и слышимость в доме превышала все допустимые пределы.
— А вы, собственно, чего на исторической родине забыли? — спросила Маша, докурив.
— А мы, Маня, приключений захотели, — опередил Марину Хохол, — не терпится нам, знаешь ли, голову куда-нибудь засунуть — давно же спокойно живем, скучно.
— Остынь, — посоветовала жена недовольно.
— А я и не закипал, если видишь. Машка спросила — я ответил. Нам спокойно жить нельзя, мы от этого болеем здорово.
— Я же попросила — прекрати.
Хохол сложил руки на столе в замок и проговорил негромко:
— Я прекрасно знаю, что отговаривать тебя бесполезно. Но Машка не чужой мне человек, и я хочу просто поделиться с ней — что, права не имею? Ты не понимаешь, как у меня болит внутри, а она вот понимает. Тебя же закроют, если что не так пойдет, неужели ты не думала об этом? Брат твой тебя спалит — и все, полетишь в Мордовию легкой пташечкой.
— Знаешь, как говорят? Лучше пусть уж двенадцать судят, чем шестеро несут.
Хохол поднял на нее глаза и проговорил зло:
— Очень смешно, да? Шутки шутишь? А ведь не исключен и вариант с шестерыми несущими — не думала?
Коваль взяла новую сигарету и усмехнулась:
— Думала. Но что с того? Если Бес… ой, да ладно, надоел ты! — вдруг разозлилась она. — Поди-ка погуляй, воздухом подыши.
— Не понял…
— А что непонятного? На улицу, говорю, иди, я позвоню потом.
Маша решила, что пора вмешиваться — смотреть, как Марина унижает Женьку при ней, было невыносимо:
— Вы ругаться ко мне приехали? Очень оригинально.
— Не встревай, Мышка, это наши семейные разборки, — вывернул Хохол и встал. — Пойду пройдусь, пожалуй.
Он вышел из кухни, и через минуту хлопнула входная дверь. Машка проследила из окна, в какую сторону он направился, и повернулась к невозмутимо курившей подруге:
— Ты сдурела?
— А что случилось? — спокойно спросила та. — Хохол опять забыл свое место, ему периодически нужно напоминать.
— Зачем ты его… при мне-то?
— Он правильно сказал — ты своя и все правильно поймешь. Я и так на нервах, ему только не показываю, чтоб не заводился, а он давит и давит. Я не могу не ехать, понимаешь? Там снова Бес, там мой брат и отец — как я могу не вмешаться?
— Я не понимаю, зачем тебе это. Ты ведь можешь просто не приезжать сюда, и все.
Марина затушила сигарету и подперла кулаком щеку:
— Нет, Машка, дело не в поездках сюда. Бес не остановится. Если я его сейчас не шугану из города, он найдет, чем повязать моего братца в случае его победы на выборах. И будет по-прежнему шантажировать меня. А я жить хочу спокойно. И сделаю для этого все. Нет ничего лучше превентивных мер, ну, ты же врач, должна понимать — инфекцию нужно локализовать, а не давать ей распространяться. Так вот Гришка — это инфекция.
— Ага, а ты вроде скальпеля, очень смешно, — негромко сказала Маша, глядя в окно.
Коваль вдруг рассмеялась, откинув назад голову:
— И что ж вам сегодня шутки-то мои не нравятся совсем?
— Чувство юмора у тебя очень странное.
Марина оборвала смех и уставилась в лицо Маши немигающим взглядом:
— Ты думаешь, что я не права?
Та пожала плечами и подтянула колено к груди, обняла его руками и оперлась подбородком:
— Кто я такая, чтобы судить тебя? Раз ты делаешь, значит, тебе это зачем-то надо. И потом, я хорошо знаю, что ты не отступаешь от намеченного — так какой смысл сотрясать воздух одобрениями или осуждениями? Ты ж все равно по-своему поступишь.
Марина встала из-за стола, подошла к подоконнику и порывисто обняла подругу:
— Я сволочь, Машка, ты совершенно права. Но я должна, понимаешь? Мне нужно убедиться, что моя семья в безопасности, что брату ничего не угрожает, что у отца все в порядке. Они — моя кровь. И Мишка… ты ведь знаешь, у меня с ним договор, я не кидаю компаньонов. И Беса я должна нейтрализовать, что бы это ни значило. Как выйдет, понимаешь? Но своих я должна вывести из-под удара. Это могу сделать только я.
— Ты многовато на себя берешь, Мариша, — грустно отозвалась Маша, поглаживая ее по волосам. — Ты не Рэмбо, ты — женщина, к тому же не особенно здоровая.
— Ну, так потому со мной Хохол.
— Мне иногда его безумно жаль. Ты с ним обращаешься ни грамма не лучше, чем в те времена, когда он еще не был твоим мужем, а был просто охранником.
— Я предупреждала его, что штамп в паспорте для меня вообще ничего не значит и мало что меняет. Он знал, на что подписывался, — спокойно ответила Коваль, — более того, я и в этот раз предоставила ему право выбрать, и он мог не лететь в Россию.
— Очень остроумно. Как ты себе это представляешь? Ты летишь, а он остается загаром покрываться на побережье? — усмехнулась Маша. — Это уже был бы не Хохол.
Коваль как-то неопределенно кивнула и отошла к плите, возле которой на рабочей столешнице стоял электрический чайник, щелкнула кнопкой.
— Ты по-прежнему бегаешь от него налево? — спросила Маша, спуская ноги с подоконника.
— Удивишься — за год никого.
— Рекорд.
— Не язви, Машка. Ты моложе, вырастешь — поймешь. С годами начинаешь сомневаться в собственной привлекательности.
— Глупости это. Он и так от тебя не уйдет, даже если ты сама будешь сомневаться. Он не сомневается, поверь.
Марина насмешливо посмотрела на подругу, но ничего не сказала. Да и что говорить? То, что Хохол не уйдет от нее, было такой непреложной истиной, что даже думать на эту тему не стоило. И дело даже не в том, что в Англии ему просто некуда идти — практически без языка, без возможности как-то устроиться и где-то жить. Просто в жизни были такие вещи, через которые невозможно перешагнуть, были цепи, которые нельзя разорвать без того, чтобы не отхватить порядочный кусок от себя же, любимого. Марине порой казалось, что они на самом деле проросли друг в друга, как побеги после прививки, и теперь уже непонятно, где кто.
«Наверное, это не хорошо и не плохо, потому что не было иного способа выжить. Да, точно — поодиночке мы пропали бы, скорее всего. Где я была бы, если бы не Женька? И где был бы сейчас он, не проверни я этот фокус с чужим трупом и липовыми татуировками? Нет, мы слишком завязаны друг на друге, нельзя расстаться. Да и хочу ли я этого? Положив руку на сердце — совершенно не хочу».
Эти мысли очень часто приходили ей в голову, и Марина проводила долгие бессонные ночи в кухне, глядя в темное окно и куря сигарету за сигаретой. Она продолжала испытывать терпение Хохла, заводя мимолетные романы с мужчинами, которые совершенно ничего для нее не значили. Порой ей казалось, что она даже не различает того, как они выглядят, не придает никакого значения этому. Каждая такая связь давала ей почувствовать, что она все еще интересна мужчинам — разным, и это успокаивало.
