тебя, — рычит он, выпрямляясь во весь свой внушительный рост. Это тонко, но невозможно не заметить безмолвную демонстрацию силы, которая говорит —
либо ты остановишься, либо я заставлю тебя остановиться. — Это все, что ей нужно в качестве подготовки.
Конечно, это отчасти его вина, что Джеральд теперь наезжает на меня по этому поводу, ведь именно он публично указал на мои слабости. Но он, также, защитил меня и сделал это гораздо менее разрушительным способом, чем это сделала бы я.
Я начинаю понимать, почему отец простил Миллера. Его нелепое обаяние действует даже на меня.
Мы начинаем подъем, валун за валуном, и туман становится таким густым, что кажется, будто идешь под мелким дождем. Мы продолжаем идти, пока наконец не выходим на плоское каменное плато. Внизу палатки выглядят упорядоченными и яркими, в то время как вблизи они кажутся хаотичными и беспорядочными.
Все как в жизни: издалека — чистота, а вблизи — беспорядок и несовершенство.
Интересно, не потому ли Марен идеализирует то лето, когда она встречалась с Миллером, потому что оно видится издалека. Потому что она забыла всю ту неуверенность, которую испытывала, все те моменты, когда удивлялась, почему он не звонит, и переживала, что она не нравится ему так же сильно, как он ей. Я помню это, но гарантирую, что она нет.
— Я начинаю задумываться, что мы вообще увидим, когда доберемся до вершины, — говорит Стейси, шагая рядом со мной. Это постоянная тема для разговоров — какая будет погода, когда мы поднимемся на вершину, потому что наш поход длится уже два с половиной дня и мы еще ни разу не видели Килиманджаро. Мы прикладываем слишком много усилий для того, что полностью зависит от случая.
Я улыбаюсь.
— Наверное, я должна сказать, что главное — процесс, а не результат, или что-то в этом роде, да?
— Ну, честно говоря, это отчасти правда. Теперь, когда Алекс не живет с нами, а Мэдди уехала в колледж… провести с ними целую неделю, — большая редкость. — Конечно, — она оглядывается через плечо, чтобы убедиться, что нас не подслушивают, — между одержимостью Алекса тобой и влюбленностью Мэдди в твоего друга, я не уверена, что и здесь нам удастся привлечь их внимание.
Полагаю, это означает, что Миллер был прав. И явная влюбленность Мэдди тоже не вызывает у меня восторга. Словно небольшой укол раздражения в центре моей груди. У меня возникает искушение предупредить ее о Миллере, но я не знаю, зачем. Да, он бросил мою сестру, но это было десять лет назад. Треть его жизни. Я сильно изменилась с тех пор, так что, думаю, и он мог стать другим.
Так что, если мне не нужно предостерегать Мэдди, то какого черта я все еще хочу это сделать?
На обратном пути начинается дождь. Мы все быстро открываем сумки и достаем куртки, прежде чем продолжить путь по скользкой грязи. То, что и так не было веселым, теперь стало чертовски неприятным: наши рюкзаки промокли насквозь, воздух невероятно разреженный и нам приходится каждые две секунды протирать глаза, только чтобы видеть, куда идти.
Естественно, Джеральд свирепо смотрит на меня, как будто мое тридцатисекундное промедление стало причиной всего этого.
Портеры все еще предупреждают нас, чтобы мы шли «pole, pole» во время скользкого спуска по грязи, и я одержима идеей не быть сегодня последней. Я отказываюсь дать Джеральду больше поводов и…
Мои ноги скользят. Я отчаянно дергаюсь, пытаясь остановить падение, но ухватиться не за что, и я тяжело приземляюсь на спину. Какое-то время я лежу, слишком ошеломленная, чтобы чувствовать смущение, в голове пульсирует боль.
— Ауч, — шепчу я. Затем: — Боже мой.
Мои волосы. Мои чертовы волосы. Душа не будет еще пять дней, а подо мной грязь. Я буду покрыта грязью до конца путешествия.
Миллер опускается на колени рядом со мной, не обращая внимания на то, что тоже пачкается в грязи.
— Ты в порядке? — сурово спрашивает он, нахмурив брови. Он производит впечатление человека, который сильно волнуется.
Я приподнимаю бровь.
— Не притворяйся, что тебе не все равно.
Он улыбается.
— Может, мне все равно. Может, я надеялся, что наконец-то смогу сказать, что предупреждал тебя.
Я тихонько смеюсь.
— Тогда вперед.
— Я планирую повторить это еще раз, как только буду уверен, что с тобой все в порядке, — говорит он. — Но это было неприятное падение. Ты можешь стоять?
Я киваю и сажусь. Я уже собираюсь протянуть руку, чтобы оценить ущерб, нанесенный моим волосам, когда он останавливает меня.
— Оставь это, — мягко говорит он. — В лагере есть горячая вода. Ты сможешь вымыть их там.
Для человека, который не разговаривал со мной более десяти лет и не знает обо мне ничего, он, кажется, догадывается, о чем я думаю, слишком часто.
Миллер хватает меня за руки и без усилий поднимает как раз в тот момент, когда Джеральд стремительно поднимается к нам.
— Ну, это шокирует, — начинает Джеральд. — Посмотрите, кто снова нас задерживает.
Миллер оборачивается к нему и делает один угрожающий шаг вперед.
— Джеральд, спускайся вниз и держи свой поганый рот на замке.
— Ты не можешь мне угрожать, — говорит Джеральд.
— Я только что это сделал, — отвечает Миллер, — и уверяю тебя, я могу это подтвердить.
После минуты напряженного молчания Джеральд уходит, а Адам хлопает Миллера по спине.
— Я надеялся, что ты его ударишь, но это тоже сработало.
Миллер смотрит на меня. На его лице видна неловкость, как будто он думает, что зашел слишком далеко.
Наверное, так оно и есть. Но я не понимаю, почему.
Глава 7
Миллер
Три дня непрерывного разочарования и недовольства.
Три дня подряд я беспокоился о ней, об уровне ее физической подготовки или о том, как Алекс продолжает заигрывать с ней, понимая, что у нас впереди еще пять таких дней.
Вот почему это случилось, вот почему я потерял самообладание. Не то, чтобы Джеральд этого не заслуживал, он вел себя с ней как придурок с тех пор, как она в первый же день поставила его на место, но, обычно, я не теряю контроль так, как сейчас.
Я могу придумать и другие оправдания: что мы все устали, что высота действует на меня, но не уверен, что это достаточная причина. Под всем
