Никто не заметил, как от черного потока степной армии, которая наподобие быстрой горной реки огибала ничтожный приграничный городок, отделился отряд не более чем в сотню людей. За спиной первого всадника колыхалось желтое знамя с непонятными саккаремцам лазоревыми символами.
Воины пересекли беспрестанное течение основного войска, причем командиры проходивших отрядов пропускали направившихся к Шехдаду мергейтов беспрепятственно, будто получили ясный приказ ни в коем случае не задерживать сотника под желтым знаменем.
Вскоре мергейты остановились неподалеку от ворот. Большая часть сотни находилась шагах в двухстах от стены — видимо, чтобы не достали стрелой. К надвратной башне подъехал только один всадник — в золотистом чапане и круглой лисьей шапке со свисающим на спину хвостом.
— Эй! — выкрикнул он на саккаремском языке. Ничего удивительного: степняки, торговавшие с государством шада, неплохо знали полуденное наречие. Кто будет со мной говорить?
Халаиб с огромным трудом заставил себя не оборачиваться и не искать поддержки у знатных людей Шехдада. Он просто шагнул вперед, встал у бойницы и ответил:
— Я, Халаиб, милостью солнцеликого шада Даманхура управитель области Шехдад, принадлежащей великому Саккарему. Кого я вижу на землях, подвластных наследнику Атта-Хаджа?
Всадник внизу ничуть не смутился, услышав высокий титул вейгила. Даже не склонил голову при упоминании имени шада. Ему это было неинтересно.
— Мое имя Менгу, — гаркнул высокий и здоровенный степняк. — Бронзовая сотня повелителя Степи, вечного хагана Гурцата, сына Улбулана! Открывайте ворота!
* * *
Волны беспокойства неумолимо захлестывали Шехдад. Если поутру, ко времени, когда на базар стекались торговцы, а владельцы чайных домов и содержатели харчевен, дававшие ночлег путникам, начинали зазывать посетителей, горожане просто недоумевали: что за блажь — не открывать городские ворота! — то после полудня народ и думать забыл о делах. Многие лавки закрылись (кроме почему-то оружейных, где покупателей было значительно больше, нежели обычно), мясные и хлебные ряды так вообще пустовали, ибо с утра феллахи не привезли товар.
Солнце вошло в зенит, однако никто из собравшихся на рыночной площади шехдадцев и не думал расходиться по домам. Люди не обращали внимания на жару, яростные лучи дневного светила, превращавшие закрытые лавки в раскаленные печи, и на то, что водоносы неожиданно подняли цену на воду, добываемую из трех городских прудов. Да и как подняли-то? Всего на половину медяшки!
Наиболее благочестивые (или более других склонные к панике) горожане постепенно заполняли храм Владыки Мира и Создателя Дорог — лишняя молитва никогда не помешает, а Светлый Атта-Хадж, как известно, слышит все речи, обращенные к нему. Говорит ли самый последний и грязный раб или сам блистательный шад — Небесному Повелителю все одно: каждый человек перед его глазами равен другому.
В храме было душно и сумрачно. Вечную полутьму не могли разогнать и многочисленные цветные светильники, окружавшие мраморное возвышение у восходной стены, на котором возлежал крохотный, едва с коготок птицы, осколок Кристаллов Мед дай. Далеко не каждый город подлунного Саккарема мог похвалиться столь чудесной реликвией. Один из прежних правителей Шехдада больше сотни лет назад привез ее из храмов Мед дай, и с тех пор маленький камешек, слегка напоминавший кусочек кварца или горного хрусталя, исправно хранил город от напастей — Шехдад миновали бесчисленные моровые поветрия, войны между сыновьями шадов за золотой трон Мельсины, засухи, сжигавшие степь… Недаром Провозвестник открыл в своей Книге: "Подарки Небес — благо, а кто скажет противное, тому проклятие от Атта-Хаджа до тридцатого колена".
Впрочем, Книгу читали далеко не все. Разве интересна продавцу шерсти или владельцу постоялого двора божественная мудрость, кою невозможно постичь обычному смертному? Этим пусть занимаются благородные господа и многоученые храмовые служители — мардибы.
Здесь, под священными сводами, украшенными золотисто-лазоревой мозаикой и многоцветным цветочным орнаментом, не дозволялось разговаривать о делах мира. Ты пришел в храм, чтобы обратиться к Атта-Хаджу, и посему изволь оставить суетное за резными деревянными вратами вместе с обувью. Помощник благочестивейшего мардиба присмотрит и за тем и за другим. Мир смертных остался позади, за спиной, а ты, человече, стоишь на первой ступени, ведущей к Звездному Мосту.
Храмовые служки, однако, тщетно пытались тихим шепотом призвать горожан к спокойствию. Речи, все более и более громкие, оскверняли слух Небесного Властителя — полдень миновал, а где же велемудрый мардиб Биринджик? Отчего не слышно проповеди?
Громкий шепот:
— Уважаемый Тариг, я слышал, будто управитель созвал жрецов…
— Не знаю, — доносится в ответ. Купец в дорогом халате пожимает плечами и вытирает рукавом пот со лба. — Что творится в этом мире? Да спасет нас Атта-Хадж от любого проклятия!
Другой голос, молодой и звонкий:
— Если жрецы и сам Биринджик на стенах, значит, и нам туда пора!
— Не высовывайся, Кемаль, — шипение в ответ. — Вейгил, если будет нужно, позовет.
— Позовет… — старческое бурчание. Коричне-вокожий морщинистый водонос ни на кого не смотрит, обращаясь к самому себе. — Да в последний раз ополчение Шехдада собирали еще при моем прапрадеде, пусть упокоит его тень Атта-Хадж! Лет сто пятьдесят назад, когда…
— Придержите жеребца своей болтливости! — совсем уже возмущенно подает голос один из учеников мардиба, оборачиваясь. Что ж, Фарр атт-Кадир никогда не проявлял уважения к старшим. Пускай он и готовится к посвящению в служители храма, надо помнить, что здесь уважаемые богатые люди. Фарр заслужил несколько величественно-брезгливых взглядов купцов и даже родственников самого вейгила, пришедших на полуденную молитву, и гордо отвел глаза.
И все-таки почему учитель Биринджик до сих пор не вошел в храм и не начал проповедь?
На этот вопрос могли бы ответить только воины, стоявшие на стене и башне у ворот. Старого мардиба незадолго до полудня поразила стрела, выпущенная мергейтами. Биринджик умер мгновенно — видимо, выстрел был прицельным, а белоснежный халат и такого же цвета тюрбан послужили великолепной мишенью. Острие ударило мардибу в горло под кадыком… Многие, в том числе и побледневший Халаиб, поняли — Атта-Хадж послал дурной знак, первым допустив к Небесному Мосту своего верного и благочестивого слугу.
В храме, однако, никто не знал об этом. Халаиб не отпускал воинов со стены, прежде всего затем, чтобы в городе не пошли лишние слухи, способные поднять панику.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
