с этой стороны обтянулись, и ладонь пришлось просовывать снизу. Запутавшись в складках, Алексей психанул и полез не церемонясь. Пальцы уткнулись в плотный комок. Стараясь забрать все сразу, вытянул деньги. Десятки и двадцатипятки и много, значит, все. Позабыв об осторожности, Лешка шагнул к кустам. Взгляд его зацепился за лежащего на боку мужика: у того из кармана торчал уголок помятой десятки. Тихо наклониться, сжать уголок кончиками пальцев, легкий рывок — и деньги твои. А если проснется, убьет. На пару с отцом убивать будут. Вспотевшие ладони проехали вверх-вниз по собственным брюкам, правая оторвалась от них и повисла над чужими…
Оп! Спит? Спит — порядок. Три шага к кустам на затаенном дыхании и — похлестывание веток по щекам — бегом. Победный смех рвался наружу. Закричать бы, чтобы все узнали, подивились его смелости!
Мать пересчитала деньги.
— Все? — покосилась она на сына.
— Могу карманы вывернуть. — Лешка опустил в них руки, демонстрируя готовность. Две десятки — стянутая у мужика и бессрочно одолженная у отца — лежали в сарае, в укромном сухом местечке.
— Не надо. — Мать отложила из пачки двадцатипятирублевку, остальные понесла прятать. Через минуту вернулась с платком и сумкой в руках. — За Андрюшкой присмотри, пока в магазин сбегаю, — она виновато отвела глаза, — хлеба купить. Я мигом.
В люльке среди груды пеленок плакал и сучил кривыми ножками младший брат. Одной ручонкой он держался за вогнутый, захватанный до черноты прут и пытался то ли встать, то ли перевернулся на бок. Тельце ворочалось, а непропорционально большая голова будто вмерзла в подушку. Почти год ему, а не только ходить и говорить, даже голову держать не умеет. Увидев у носа погремушку, Андрюшка отпустил прут, жадно вцепился в нее, сразу же засунул в рот. Губы пиявками присосались к кольцу, морщинистое личико разгладилось. Правда, ненадолго. Обслюнявленная игрушка скатилась на грудь — несъедобная, — и опять визгливый крик, иногда перебиваемый хрипением.
— И-а-а!..
Лешка качал, качал, пока не понял, что сам заснет быстрее. Резко толкнув люльку, так, что чуть не соскочила с крючков, пошел во двор. Сестры играли возле сарая в куклы: рассаживали на поленья перевязанные веревками кульки из тряпок.
— Верка, иди Андрюшку качай!
— Сам качай! — огрызнулась сестра.
— Я кому сказал?! Или получить хочешь?!
— Мама тебе велела. — Она нехотя и постоянно оборачиваясь шла к крыльцу. — А я не должна. — Заметив, что сестра берет ее куклу, закричала с Лешкиной интонацией: — Валька, не трогай, а то получишь!
— Я свое откачал. — Алексей подтолкнул сестру в спину.
Вера была на четыре года моложе его, родилась после возвращения отца из армии. Алексей нянчился с ней и со второй сестрой Валей, начиная с Ани разделил обязанности со старшей, а с четвертой, Оли, и вовсе отказался — хватит с него!
Андрюшка не давал заснуть, орал почти не замолкая до прихода матери. Она торопливо выложила из сумки на кухонный стол хлеб и бутылки вина, приговаривая:
— Сейчас, мой маленький, сейчас…
Пластмассовая пробка с хлопком ссунулась с горлышка, вино забулькало в стакан.
— Принеси тряпочку, — приказала мать Лешке.
Когда он вернулся, стакан был пуст, а мать быстро пережевывала хлеб. Взяв у сына лоскут пожелтевшей марли, выплюнула в нее хлеб, завязала узлом так, что образовался катышек с мякишем внутри, который облила вином.
— Сейчас, мой маленький… — приговаривала она, по-новой наполняя стакан.
Пропитанный вином катышек заполнил Андрюшкин рот, щеки округлились, задвигались.
— Ну, вот, мой хорошенький, теперь не будем плакать и заснем… Ух ты, мой крикунишка!.. Ну, вот и спим, вот и умничка! — Мать вернулась на кухню, вынула из-под хлеба кулек с дешевой карамелью. — Это Леше. На, — швырнула она на кушетку две конфеты, отложила и себе пару, а остальные отдала дочери. — А это вам, поделите поровну.
Верка схватила кулек и побежала во двор, пряча в карман штуки три конфеты, а мать опустилась на табурет у стола.
— Лешенька, иди посиди с мамой. — Она разлила остатки вина из бутылки в два стакана, попробовала карамель. — У-у, вкусная!.. Садись, сыночек, выпей с мамой, сегодня получка — можно капельку.
Алексей смотрел, как стакан в руке матери наклонялся все больше и больше и лил бурую жидкость в приоткрытый рот, как верхний край стакана, коричневый и надбитый, закрыл темный провал на месте четырех верхних зубов, а потом красный кривой шрам, соединяющий губу с ноздрей. Пустой стакан оторвался ото рта, нижняя губа поползла вверх, придавая лицу надменность.
— Ух! Бр-р!.. А ты чего не пьешь?! Пей, сыночек, оно хоть и горькое, а все легче… — приговаривала мать и хрустела карамелью.
Алексей привычно, не морщась, опорожнил стакан. Закусывать не стал, решил припрятать конфеты на худшие времена. Спать ему перехотелось, поэтому посидел немного с матерью, а затем сказал:
— Ну, я пойду.
— Иди, сыночек, гуляй, пока молодой. — Мать подперла щеку кулаком и, медленно раскачиваясь, глядела на стену перед собой. Глаза ее увлажнились, заблестели, оживляя некрасивое, одутловатое лицо. Прядь наполовину седых волос выбилась из-под платка, прилипла к вспотевшему лбу. — Иди, мой родненький, иди…
Смотреть фильм Лешка не собирался. Они сходили с Тюхой за сигаретами, на обратном пути заглянули в клуб, поиграли в бильярд пока их не прогнали старшие, и собрались уже идти домой, когда увидели Юлию Сергеевну. Она нерешительно постояла в дверях, подошла к сидевшему за столиком киномеханику. Звякнули деньги, Коська оторвал билет.
— Без мест, — ответил он на тихий вопрос учительницы.
— Пойдем в кино, — предложил Лешка Тюхнину.
— Не хочу.
— Я куплю билеты.
— Тогда пойдем, — сразу согласился Гришка.
Учительница стояла в проходе с завклубом, они о чем-то говорили. Завклубом засмеялась и ушла, а Юлия Сергеевна осмотрела зал, решая, где сесть. Задние ряды занимали взрослые парни и девушки, в следующем — Порфиров и Тюхнин, еще ближе к экрану — две молодые супружеские пары. Учительница села неподалеку от них.
С заднего ряда кто-то свистнул и истошно заорал:
— Коська, кинуху давай!
Вопль повторялся раза три, и, наконец, в зале потух свет. Вверху за стеной застрекотал аппарат, на белом полотнище засветились черно-белые кадры кинохроники. В последних рядах зачиркали спички, заалели огоньки сигарет. Порфиров и Тюхнин тоже закурили. Сизый дым заклубился в луче кинопроектора. Тот же голос, что орал, теперь комментировал происходящее на экране:
— О-о! Гы-гы!.. Гля, как он целуется с тем! Гы-гы!..
Ближе к Лешке послышался убеждающий шепот:
— Ну, чего ты?! Иди, не бойся!.. Я тебе говорю: сразу согласится, она же городская, они все шлюхи!
— А если нет? — сомневался Ленчик, поселковый придурок, великовозрастный детина с вечно открытым слюнявым ртом на
