Вопрос о привязанности является симптомом более широкого и более интересного заболевания, хронически поражающего рьяных искателей. Более интересного для меня, во всяком случае.
– Это очень распространённая ошибка среди мировых учений и религий, – продолжал я. – Они часто на сто восемьдесят градусов отворачиваются от истины. Это вера, что если ты хочешь быть как Христос, ты должен вести себя как Христос, как будто для того, чтобы кем-то стать, нужно его имитировать. Если ты хочешь быть просветлённым, рассуждаешь ты, ты должен вести себя как просветлённый. Полная чушь, конечно, но принятая везде. Когда ты сможешь распознать это заблуждение, ты будешь поражён, насколько оно просто. Например, сам я просветлённый и обладаю безусильной непривязанностью. Я знаю, чтό это, и что они имеют в виду под этим. И я не привязан к этому. Я не культивирую это. Практически, я никогда не думаю об этом, пока кто-то не задаст вопрос. Просто это то, что появилось вместе с просветлением – побочный продукт. У просветления много побочных продуктов, но их культивирование, не важно насколько самоотверженное, никогда не приведёт к просветлению. Очень просто посмотреть на просветлённого и сказать: "Эй! Он питается только рисом. Мы должны питаться только рисом, если хотим достигнуть нирваны!". Но, конечно, это неправда. Если просветлённый спрыгнет с моста, ты прыгнешь за ним?
Эндрю учтиво улыбнулся.
– Если просветлённый спрыгнет с моста, – повторил я, – ты прыгнешь за ним?
На этот раз улыбки не последовало.
– Так везде, – я продолжал. – И во все времена. Почему я должен подставить вторую щёку, когда кто-то бьёт меня, и если я хочу ударить в ответ? Чтобы быть как Христос? Один мудрец в Индии садится только лицом на север, значит, я тоже должен всё время сидеть лицом к северу? А может он в носу ковыряет? Мне что же, сидеть лицом к северу и ковырять в носу восемь раз в день? Зачем? Потому что моя миссия в жизни – подражать великим мудрецам? Не думаю. Скажем, я сыт, а ты голоден. Ты приходишь ко мне и спрашиваешь, как можно стать сытым. Я заметил, что каждый раз, когда я хорошо поем, я отрыгиваю, и я советую тебе рыгать, что означает, ты сыт. Всё вверх тормашками. Ты по-прежнему голоден, но к тому же ещё отрыгиваешь, как свинья. И самое худшее в этом – обрати внимание на этот трюк – самое худшее, что ты перестаёшь искать еду. Твой голод теперь гарантирован.
Несколько секунд я дал этому усвоиться. Здесь важные уроки, и я не хочу проскочить их слишком быстро. Маленькие вопросы всегда являются проходами в большие ответы.
– Вопрос о непривязанности это то же самое, – продолжал я. – Если ты рассматриваешь её как ключ к спокойствию и счастью, тогда я не стану спорить с авторитетами, могу сказать только, что это звучит несколько глупо. Но если ты видишь в ней важный шаг на пути к пробуждению, могу тебя уверить, это не так. Сначала пробудись, и ты получишь непривязанность в нагрузку.
Мы поговорили ещё немного о непривязанности, но вопрос на самом деле очень простой, и Эндрю сказал, что теперь, кажется, он стал понимать его гораздо яснее. Не сомневаюсь – про отрыжку было вдохновенно.
Следующий вопрос, который мы с Эндрю разбирали, был такой: что значит быть в мире, но не принадлежать миру? Это не заняло много времени, поскольку ответ по существу такой же, как про непривязанность.
– Сейчас тебе не нужно об этом беспокоиться, – сказал я ему, – это позаботится о себе само, когда придёт время. Нет нужды это понимать.
Но ему этого было недостаточно, поэтому я продолжил.
– С моей перспективы, – сказал я, – непросветлённые люди кажутся персонажами мыльной оперы. Так я вижу их со всеми их заботами, надеждами, мечтами, конфликтами и драмами. Я ни в коем случае не умаляю человеческий опыт, но любой на моём месте сказал бы то же самое, и когда я говорю мыльная опера, я именно это имею в виду. Сентиментальный, охваченный истерией, неубедительный, плохо написанный и грубо сыгранный вымысел, не имеющий важности и вряд ли развлекательный. Я был таким же, как и все, конечно, непреднамеренным героем мыльной оперы, но теперь – нет. Теперь я вне её и могу входить и выходить по своей воле. Но чего я не могу, если только сильно не поврежу голову, так это снова спутать мыльную оперу с реальностью.
– И вот я, прямо сейчас на сцене, в эту самую минуту, говорю с одним из персонажей мыльной оперы. История этого персонажа вращается вокруг того, чтобы вырваться из самой мыльной оперы. Этот персонаж хочет знать, есть ли существование за пределами драматической структуры мыльной оперы, или нет больше ничего, кроме двухмерного персонажа, который прекратит своё существование, когда будет угодно писателю или когда закончится шоу. Ждёт его успех или неудача в этом посягательстве на свободу? Продолжит ли он свой поиск или изменит курс? Имеет ли это какое-либо значение? Смотрите завтра.
Эндрю сидел тихо и задумчиво. Он не обиделся, не принимал всё лично. Он слушал, впитывал, но не сопротивлялся и не защищался. Я немного перебарщивал с объяснениями и аналогиями, я думаю, чтобы развлечься, а так же проверяя, как работает подобный подход.
– Ты, Эндрю, – продолжал я, – находишься внутри мыльной оперы и принадлежишь ей. Ты желаешь вырваться оттуда, и это желание как дразнящая морковка, которая, как говорят актёры, обеспечивает твою мотивацию, что, в свою очередь, придаёт импульс многим трагикомическим эпизодам с героем Эндрю.
– А окончательный успех? – спросил он.
Я махнул рукой.
– О, да, конечно. Ты не сможешь вечно избегать своей истинной природы. Это просто чудо, что кому-то это вообще удаётся.
Он нахмурился.
– По-вашему получается, что просветление, это как…
– Что?
– Ну, как ничто. Что-то не имеющее значения. Как…
– Вне обсуждения, – предложил я. – Представь, что ты смотришь мыльную оперу по телевизору, но имеешь возможность войти в неё. Вот, ты сидишь и смотришь бестолковое шоу, а в следующий миг – ты в больничной палате навещаешь персонаж, умирающий от рака мозга. Для него это реально, он на грани отчаяния, но для тебя он всего лишь актёр, играющий свою роль. Никакой опасности на самом деле нет. Сколько истинного сострадания у тебя найдётся в таком случае?
– Но он всего лишь вымышленный персонаж.
Я уставился вдаль в ожидании.
– Я всего лишь вымышленный персонаж, – промолвил он ровно. – Я умираю от рака мозга. Вы вошли в мою мыльную оперу.
Это был хороший урок, весёлый. Я бы мог провести аналогию со спектаклем "Гамлет" на Бродвее, но это скорее возвеличило бы те фикции, чем сделало их банальными. Аналогия с мыльной оперой очень точно отразила два момента: первый – что сам Эндрю является вымышленным персонажем, и второй – иллюзорность важности всего этого. Но был ещё один момент, который следовало бы затронуть, пока мы вместе.
– А кто создал твой персонаж? – спросил я его.
– Вы имеете в виду, кто сделал из меня то, чем я являюсь?
– Кто твой автор?
– Ну, в какой-то степени, я, – ответил Эндрю.
– Окей, тогда кто автор того "я", которое, как ты говоришь, в какой-то степени, является автором тебя?
Он ненадолго задумался.
– Моё истинное "я"?
– Оксиморон. Истинного "я" не существует. Истина и "я" – две взаимоисключающие вещи.
– Природа и воспитание спорят о нашем развитии.
– Окей.
– Значит, реального ответа нет.
– Конечно, есть.
– Какой?
– Не ты. Автор тебя не ты.
– А тогда…. Что? Что создаёт меня?
– Я не знаю. Это имеет значение?
– Ну, очевидно… – начал он и замолчал.
– Здесь нет ничего очевидного, – объяснил я. – Нельзя постичь обширность и сложность сил, создающих ложное "я" – лишний элемент, но это не проблема, потому что в этом нет никакой пользы. Польза, однако, в том, чтобы осознать, что тот, кто ты есть, имеет мало или ничего общего с тобой. Может быть, трудно себе представить, как можно не принимать себя лично, но это возможно, когда ты ясно видишь, что тот, кто ты есть, имеет мало или ничего общего с тобой.
