– Не надо терять головы, – продолжал Хун-Ахау. – Да, нас обманул, подло обманул Экоамак! Но если мы действительно хотим свободы, мы ее должны добиться! А путь к свободе только один – тот, о котором я говорил перед рынком, – ты помнишь, Ах-Кукум?
– Что же это за путь? – спросил Укан.
– Ты с Ах-Мисом узнаешь это позже. А сейчас мы все должны помнить одно: бессмысленно погибнуть – это не выход, это для труса, не умеющего бороться. Мы должны быть очень сильными телом и гневными душой, только тогда мы станем свободными и освободим других!
– Его головой овладели злые демоны, – сказал один житель Города зеленого потока другому. – Сперва он начал разумно, но потом стал обещать свободу другим. Ты же сам раб, Хун-Ахау!
– Только раб и может дать свободу другим, лишь он знает цену свободы, – сказал Хун-Ахау.
– Но Экоамак был рабом, а стал богачом. Неужели ты думаешь, что его освободил такой же раб, как ты?
– А ты продолжаешь верить сказкам Экоамака? – взорвался Укан. – Слушай их больше, только вряд ли он станет теперь тебе их рассказывать.
– Так что же нам делать? – спросил Ах-Мис. – Ты умный, Хун-Ахау, скажи: что нам делать? Я хочу быть свободным, и я хочу есть.
– Мы должны выйти на работу, а там видно будет, – ответил Хун-Ахау.
– Наконец-то он заговорил разумно, – воскликнул житель Города зеленого потока.
Стороживший воин проснулся, поднялся и прикрикнул на них, приказав замолчать. Через несколько минут к нему подошел другой, назначенный на смену. После пары слов сдавший дежурство ушел, а сменивший его вытащил засохшую лепешку и принялся ее грызть. Хруст пищи на крепких молодых зубах воина возбудил у узников еще больший аппетит.
– Бог первого часа ночи уже уселся на свой трон, и до завтра нам придется поголодать, – прошептал Укан. Ему никто не ответил. Было ясно, что надсмотрщик решил выполнить свою угрозу.
Ночь протекала медленно; заснул только Ах-Мис, время от времени жевавший во сне: очевидно, ему грезилась пища. Остальные не спали, вновь и вновь переживая крушение надежд. Постепенно чувство голода сменила жажда: языки распухли, стали шершавыми и сухими; рот казался тесным. Стороживший воин несколько раз заходил в хижину и проверял на ощупь прочность узлов.
Под утро неожиданно потеплело и пошел сильный ливень. Плотные потоки воды прорывались через дырявую крышу и обливали связанные тела. Пленные повернулись на спину и ловили влагу раскрытыми ртами. Вода то заливала горло и нос, то, словно дразня, удалялась, напрасно поливая грудь, но каким блаженством было ощущать ее, чувствовать, как томившая тело жажда сменяется свежестью и прохладой.
Рано утром в хижине появился тот же надсмотрщик. Вошел он, крепко сжимая в правой руке плеть, готовый к отпору. Но после первого же внимательного взгляда настроение его изменилось, и он воскликнул с насмешкой:
– Уже успокоились? Вот так-то лучше, чем затевать ссоры со мной! Всегда так и кончалось!
Хун-Ахау злобно посмотрел на него.
– Ах вот ты какой, – продолжал надсмотрщик, – так ты упрямец! Ну, полежи, отдохни еще, подумай.
Надсмотрщик развязал всех, кроме Хун-Ахау, но на работу взял только жителей Города зеленого потока. Когда он вышел, Укан шепотом спросил Хун-Ахау:
– Ты же сам говорил, что надо выходить на работу. Почему же ты не сказал ему это?
– А что, разве мы должны просить его об этом? – возразил Хун-Ахау. – Мы – рабы, пусть он сам и распоряжается. Не беспокойся, работать мы будем. Очень хорошо, что от нас увели этих трусов, они предали бы нас, не задумываясь.
– Что же мы будем делать? – продолжал расспрашивать Укан.
– Когда выйдем на работу, познакомимся с другими рабами, найдем среди них смелых и жаждущих, как и мы, свободы, договоримся с ними, перебьем стражу и убежим, – сказал Хун-Ахау. – Это можно сделать только тогда, когда нас будет много и мы будем знать план нападения. Начальником у нас будет Шбаламке, он – воин и знает, как это делается.
– Развязать тебя, Хун-Ахау? – спросил Ах-Мис.
– Не надо! Пусть надсмотрщик не знает, что мы друзья, иначе он нас разъединит. Не показывайте ни ему, ни страже, что мы заботимся друг о друге.
Второй день заключения тянулся еще медленнее, чем первый. Менялась стража у хижины. Голод терзал внутренности. Укан не вытерпел, начал есть землю. Остальные посмотрели на него с испугом.
– Что ты делаешь? Тобой овладел какой-то злой демон, берегись, Укан! – закричал Шбаламке.
Напрасно Укан уверял друзей, что в его краях многие так поступают во время голода, что это помогает, – никто из пленных не последовал его примеру.
Только на третий день, когда заключенные были, по мнению надсмотрщика, достаточно усмирены, а в действительности почти бессильны от голода, их выгнали на работу. Перед выходом им дали по кукурузной лепешке.
Когда новые рабы шли по улицам великолепного Тикаля, их не привлекали ни громадные храмы, ни дворцы, ни часто встречавшиеся знатные люди, спешившие куда-то со свитой; голод и печаль сделали свое дело. Не о такой прогулке по столице мира мечтали они, отправляясь в путь из Города зеленого потока. Молча глядя себе под ноги, юноши плелись за надсмотрщиком; сзади следовал его помощник с палкой в руках. Уже до начала работы она не раз прошлась по ребрам Ах-Миса и Шбаламке. Но жгучее чувство обиды было сильнее боли. Шбаламке скрипел зубами от ярости: его, воина, бьет палкой какой-то ничтожный помощник надсмотрщика. Но он уже научился ценить советы Хун-Ахау и старался не выказывать ни гнева, ни боли.
Была пора дождей, могучие ливни то и дело низвергались с затянутого плотными облаками неба. Работа состояла в перетаскивании каменных глыб из каменоломни к месту строительства нового храма. Уже после второго возвращения в каменоломню в ногах началась противная дрожь: сказывались голодовка и дни, проведенные взаперти. Но отдыхать было нельзя: надсмотрщики зорко следили за каждым новичком, и их палки работали без устали.
В перетаскивании участвовало более пятидесяти рабов. Все они были худыми и изможденными; у многих на руках и ногах виднелись большие открытые язвы. Они быстро и молча таскали глыбы к строительной площадке, сваливали и возвращались в каменоломню.
В полдень был устроен перерыв, во время которого рабов накормили остатками какого-то прокисшего варева. Затем снова замелькали уже ставшие привычными приметы: подъем из каменоломни, сломанное дерево, около которого кончалась первая половина пути, глинистый кисель второй половины и наконец все растущая гора камня – место будущего строительства.
В конце дня Хун-Ахау казалось, что он движется по этой дороге безостановочно уже многие годы: так монотонна и отупляюща была работа. Когда надсмотрщики дали сигнал заканчивать, многие бросились на землю, и только толчки и угрозы заставили их встать. Угрюмо, без единого слова новые рабы под присмотром их властелина добрались до своего пристанища и сразу же улеглись спать. Еды на ночь им не полагалось.
