– Это не риббай, – сказала Ада. – Риббай – мраморное мясо. Корову кормят особым образом: получается слой мяса, слой жира. А это просто бифштекс.
Под конец вечера появился холеный мужик с огромным букетом. Его сопровождала охрана.
– Кто это? – спросила Ада.
– Спонсор, – неопределенно ответил Валун.
– Это Пончик, – объяснила жена Валуна.
– Пончик – фамилия? – не поняла Ада.
– Кликуха. У них по именам никого не зовут.
– У «них» – это у кого?
Валуны промолчали. Зверев толкнул Аду в бок, призывая не задавать вопросов.
Ада рассматривала гостя. Розы были темно-бордовые, крупные, невиданной красоты. Где только такие растут? Скорее всего в Голландии. Сам Пончик был похож на депутата Государственной думы, однако в лице чего-то не хватало: концентрации и букета. Как поддельный коньяк, сильно разбавленный.
Пончик подошел к Валуну. Поздоровался за руку.
Охрана села за отдельно стоящий стол.
Те, кто ловит, и те, кого ловят, сидели в одном помещении.
Каждой твари – по паре. Буквально Ноев ковчег…
Пончик кивнул Звереву, из вежливости, но руки не подал. Кто он, этот Зверев? Голодный художник, не в законе и не в авторитете…
Мирка притащила письмо в защиту архитектурных памятников.
Москва перестраивалась в угоду бизнесу. Разрушали и сносили старые особняки, находящиеся под охраной государства. Общественность жалко вякала, но это был глас вопиющего в пустыне. Побеждала сила денег – агрессивная и неумолимая, как несущийся поезд. Интеллигенция тихо возмущалась, но не хотела ставить свои личные табуретки на пути тяжелого состава, тем более что конец известен. Предыдущие семьдесят лет научили бояться и терпеть.
И тем не менее было составлено письмо. Подписались многие известные люди.
Мирка не ленилась, ездила по адресам в противоположные концы Москвы. Машины у нее не было, преодолевала расстояния на муниципальном транспорте.
– Ты должен подписать, – распорядилась Мирка и сунула Звереву письмо.
– Забери обратно. Я этого письма не видел. Ничего подписывать не буду, – отрезал Зверев.
– Тебе что, плевать?
– Я хочу спокойно работать и спокойно жить.
– Но тогда в этой стране ничего не изменится. Ничего и никогда.
– Уже изменилось. Никто не идет с танками. Не навязывает социализма. И социализма нет.
– В этом и твоя заслуга, – напомнила Мирка.
– А теперь очередь молодых. Пусть приходят и наводят свои порядки. Я больше в эти игры не играю. Я на пенсии.
– Ты – совесть нации. А у совести возраста нет.
– Отстань от него, – вмешалась Ада. – У него давление.
– Равнодушие – это душевная подлость, – подытожила Мирка и убралась восвояси. От обеда отказалась в знак протеста.
Мирка убралась, но оставила письмо в кухне на подоконнике. Оно белело, белое на белом. Бумага была светлее, чем крашеное дерево.
Ада поливала цветы. Кормила кошку. Тихо разговаривала по телефону. Производила какие-то разумные действия.
Вспомнились слова из любимого фильма: «Хороший дом, хорошая жена, что еще нужно человеку, чтобы достойно встретить старость…»
Зверев ушел к себе в мастерскую.
Работал до позднего вечера. Писал желтые подсолнухи. Работал не кистью, а прямо тюбиком, выдавливая краску на холст. Цветы получались выпуклые, настолько реальные, что казалось: сейчас не удержатся на холсте и выпадут из картины прямо ему в руки.
Как правило, Зверев был влюблен в то, что писал. Если влюбленность проходила, кисть останавливалась. Не шло. А сейчас рука летела, и время летело незаметно.
В начале ночи Зверев спустился на кухню.
Увидел письмо на подоконнике. Он отвернулся, но письмо навязчиво белело где-то сбоку. Неприятно волновало, как голодный зверек, который молча просит есть.
Зверев достал из холодильника кусочек хлеба, намазал маслом и медленно с удовольствием съел. Ада запрещала есть масло, а это была его любимая еда: хлеб с маслом.
Зверев доел. Послушал себя. Посидел за столом без всяких мыслей.
Потом быстро прочитал письмо. Подписал. Вернул на подоконник.
В самом деле, если разрушить памятники старины, страна останется без прошлого, а значит – без будущего.
Зверев поднялся в мастерскую. Лег.
Окно в потолке слилось с ночью. Непонятно: есть окно или нет. Но прямо над головой светила далекая, чуть оранжевая звезда. Марс. Она сверкала и переливалась, как алмаз желтой воды. И хотелось верить, что там кто-то есть.
Дерево на крыше
Ее назвали Матрена, но с таким именем как проживешь? Вокруг сплошные Искры, Клары, Вилены и Сталины… В паспорте оставили как есть – Матрена, а между собой стали звать Вера. Коротко и ясно. И вполне революционно.
Вера родилась в Калужской области, через три года после революции. Что творилось сразу после переворота, она не помнила. Весь этот мрак лег на плечи ее родителей.
Когда Вера выросла, стало ясно, что девка красивая и ее путь – в артистки. Все красавицы хотели быть артистками, показать свою красоту, поразить всех, а особенно кого-то одного. Выйти за него замуж, нарожать детей и жить в любви и всенародной славе. Кто же этого не хочет…
Вера собрала узелок (чемодана у нее не было) и отправилась в город Ленинград. Из их деревни все уезжали именно в Ленинград – на заработки, на учебу и даже на воровство. Как будто, кроме Ленинграда, не было других точек на земле.
Перед отъездом мать сказала Вере: «Запомни, ты интересная, к тебе будут приставать женатые мужчины. Если узнаешь, что женатый, – не связывайся. Скажи: «Не… Иди домой к своей жёнке…»»
Наивное пожелание. Все стоящие были как раз женаты. К тому же любовь не спрашивает – женатый или холостой… Но Вера, как ни странно, запомнила материнский наказ. И следовала ему всю жизнь.
Вера стала поступать в Ленинградскую театральную студию. Ее приняли не столько за талант, сколько за типаж. Русская, русоволосая, голубоглазая, тонкая, как молодая березка. Сама Россия.
Среди поступающих преобладали черноволосые и огнеглазые, южные. Революция отменила черту оседлости, и из местечек хлынула талантливая еврейская молодежь. Это оказалось весьма полезно для культуры. Как говорят в Китае: «Пусть растут все цветы» – и южные, и северные.
Вера получила место в общежитии.
Жила впроголодь. Но тогда все так жили. Если есть картошка, мука и вода – не о чем беспокоиться.
На танцы ходили в общежитие политехнического института.
Веру приглашал высокий парень в толстых очках. Очки как бинокли.
Парень – его звали Александр – был коренной ленинградец, проживал в доме специалистов, так назывались дома, построенные для красной профессуры. Он приходил в общежитие только на танцы, а если точнее – только из-за Веры. Он прижимал ее к себе, и Вера слышала, как гулко стучит его сердце. И не только сердце. Конец его туловища становился жестким и тяжелым, как локомотив. Александр упирался локомотивом в ее живот. Буквально наезжал.
Вера поднимала на юношу укоризненный взгляд. А что он мог поделать? Его тело ему не подчинялось. У тела свои законы.
После танцев Александр шел провожать Веру до общежития. Ему надо было куда-то девать накопившуюся страсть, и он нес Веру на руках вверх по лестнице. Подхватывал ее под коленки и поперек спины и волок на четвертый этаж. Вера хохотала и становилась еще тяжелей.
Все это становилось непосильным для Александра. И он женился.
Вера переехала жить в дом специалистов, в профессорскую семью ее мужа.
Родители – приятные люди, хотя и не приспособленные к каждодневной жизни. Им бы только книжки читать. Пожизненные отличники.
Вера квасила капусту, пекла картофельные оладьи и жарила корюшку.
Кошки высаживались под окнами и смотрели вверх. Корюшка пахла свежим огурцом. Запах будоражил всю округу. Кошки нервничали.
Вера все успевала. Вокруг нее все были счастливы, каждый по-своему. Папаша-профессор никогда не ел так вкусно. Александр больше не задерживал свой локомотив на запасных путях, и он мчался вокруг земного шара, издавая победные гудки. Мать-профессорша слегка страдала оттого, что ее сын женился на деревенской, на простой. Но что же делать… Революция перемешала все слои и сословия.
К тому же Вера была хоть и простая, да не очень. Актриса все-таки… Чехов, Горький…
Вере исполнилось двадцать один год.
День рождения встречали весело и шумно, засиделись до трех часов ночи. А в четыре – началась война с Германией.
Никто не представлял себе размеров и тяжести этой войны. Думали: месяц, два… Ровно столько, сколько уйдет на то, чтобы победить врага на его территории. Броня крепка, и танки наши быстры…
Никто не знал и даже не представлял себе, что такое блокада.
Ленинград называли город-герой. А это был город-мученик.
Люди хотели есть и сходили с ума.
Родители Александра перестали выходить на улицу. Боялись упасть и не встать. В городе расцвел каннибализм. Ели человечину. Говорили, что мясо вкусное, похожее на свинину.
