Женщина трясла его за руку.
Наконец Хосе бросил на нее мягкий, потеплевший взгляд.
– Пожалуй, так, – сказал он.
И подмигнул ей понимающе, как бы подыгрывая, – мол, он соучастник какого-то злодейства. Но женщина оставалась серьезной. Лишь выпустила его рукав.
– А ты соврал бы, чтобы спасти женщину, которая сделала такое?
– Ну, это зависит…
– От кого же? – спросила она.
– От женщины, – сказал он.
– А ты представь, что это женщина, которую ты очень любишь. И не чтоб иметь ее, понимаешь, а так, как ты сам говорил, просто любишь.
– Ладно. Пусть будет так, как ты хочешь, королева, – вяло сказал Хосе, которому этот разговор уже порядком надоел.
Он отошел от нее. Посмотрел на часы и увидел, что почти половина седьмого. «Через несколько минут, – подумал он, – ресторан заполнят посетители», – и еще яростнее принялся тереть стекло, поглядывая на улицу. Женщина неподвижно сидела на табурете.
Молча, сосредоточенно, с выражением бесконечной тоски, точно угасающая лампочка, она следила за Хосе. Вдруг, после тягостного молчания, она произнесла кротким, искательным голосом:
– Хосе!..
Он посмотрел на нее с глубокой и печальной нежностью, какая бывает во взгляде быка. Нет, ему не хотелось больше никаких разговоров. Он посмотрел просто так, лишь бы убедиться, что она здесь и ожидает, в общем-то зря, найти в нем защитника.
– Я вот говорю, что завтра уеду, а ты хоть бы что, – сказала женщина.
– Ну… – сказал Хосе. – Но ведь ты не сказала куда.
– А туда, где не нужно спать с мужчинами.
Хосе усмехнулся:
– Ты что, всерьез уезжаешь? – И лицо его вдруг переменилось, точно он наконец понял, что к чему в жизни.
– Это от тебя зависит, – сказала женщина. – Сумеешь соврать про то, когда я пришла, – завтра уеду и покончу с этим навсегда. Идет?
Хосе улыбнулся и согласно кивнул. Женщина наклонилась к нему:
– Если я когда-нибудь вернусь и увижу на этом месте в это же время другую женщину – умру от ревности.
– Если вернешься, привези мне что-нибудь, – сказал Хосе.
– Да, – сказала женщина. – Обещаю, что куплю тебе заводного медвежонка.
Хосе улыбнулся. Провел тряпкой в воздухе между ней и собой, словно протер незримое стекло. Женщина тоже улыбнулась. Теперь ласково и кокетливо. Хосе двинулся к другому краю стойки, на ходу протирая стекло.
– Ну что? – спросил он не оборачиваясь.
– Значит, ты всем, кто бы ни спросил, скажешь, что я пришла без четверти шесть, так?
– А зачем? – спросил Хосе ей в спину.
– Какое тебе дело? – сказала она. – Главное, что ты это сделаешь.
Дверь, скрипя, открылась. Вошел первый посетитель и занял столик в углу. Хосе поспешил к нему, бегло взглянув на часы. Ровно половина седьмого.
– Ладно, королева, будет, как ты хочешь, – сказал он рассеянно. – Я всегда делаю, как ты хочешь.
– Ну что ж, – сказала женщина, – тогда зажарь мне бифштекс.
Хосе открыл холодильник, достал тарелку с мясом, положил его на стол и зажег плиту.
– Я приготовлю тебе отличный бифштекс на прощание.
– Спасибо, Пепильо.
Она задумалась, будто погрузилась в какой-то странный мир, населенный зыбкими, расплывчатыми, неведомыми образами. Она не услышала, как зашипело сырое мясо, брошенное на сковороду с кипящим маслом, не услышала, как оно потрескивало, когда Хосе его переворачивал. Не почувствовала сочного запаха жареного мяса, который медленно распространялся по всему ресторану. Она так и сидела, уйдя в свои мысли, задумавшись глубоко-глубоко, и наконец подняла голову, зажмурилась, будто вернулась к жизни с того света. Увидела, что Хосе стоит у плиты, освещенный весело разгоревшимся пламенем.
– Пепильо!
– Ну что?
– О чем задумался?
– Вот думаю, купишь ли ты мне взаправду заводного медвежонка.
– Конечно, но мне надо знать, сделаешь ли ты на прощание то, о чем я попрошу.
Хосе глянул на нее из-за плиты:
– Сколько повторять одно и то же?! Ты хочешь еще что-нибудь, кроме бифштекса?
– Да, – сказала женщина.
– Чего? – спросил Хосе.
– Хочу еще четверть часа.
Хосе откинулся назад, чтобы посмотреть на часы. Потом взглянул на посетителя, который молча сидел в углу, а затем на мясо, зарумянившееся на сковородке. И лишь тогда сказал:
– Нет, серьезно, я ничего не понимаю, королева.
– Не будь дурачком, Хосе, – сказала женщина. – Запомни, я здесь с половины шестого.
Набо[9]
Набо лежал, сжавшись, на примятой траве. Конская моча словно задубила его кожу. Как сквозь наждак, чувствовал он ею огненное дыхание склонивших к нему морды лошадей, но тела своего не ощущал. Удар подкованного копыта в лоб опрокинул его в душную тягучую дрему, и теперь, кроме этой дремы, не было ничего. В ней витиевато сплелись едкие испарения конюшни и мирное роение насекомых в траве.
Набо попробовал разлепить веки, но вновь ослабил их, успокоился окончательно, вытянулся и замер. Так, неподвижно, он пролежал до самого заката, пока кто-то над ним не произнес:
– Идем, Набо. Хватит спать.
Набо поднял голову и не увидел в конюшне лошадей, хотя ворота были закрыты. Не слышалось их похрапывания, беспокойного топтания на месте, а окликнули его, должно быть, снаружи. Снова раздался голос:
– В самом деле, Набо. Ты давно спишь. Уже три дня.
И тут, с усилием открыв глаза, Набо осознал: «Меня лягнула лошадь, потому я лежу».
Он не знал времени. То ли прошел день, может, два с того момента, как он рухнул на утоптанную траву. Многоцветная картинка жизни его расплылась, будто под влажной губкой, расплылись и те субботние вечера, когда Набо еще ходил на площадь их маленького городка. Забыл даже, надевал ли он тогда белую рубашку и черные брюки. Не помнил он и свою шляпу, настоящую шляпу из зеленой соломы; не помнил, был ли он тогда обут в башмаки.
Набо приходил на площадь вечером, по субботам, и садился в каком-нибудь неприметном месте, но отнюдь не для того, чтобы слушать музыку. Он хотел увидеть того негра. Каждую субботу он смотрел на негра. В очках в черепаховой оправе, тесемками привязанных к ушам, негр стоял за дальним пюпитром и играл на саксофоне. Набо неотрывно смотрел на него, но негр ни разу не заметил парнишку. Во всяком случае, если бы кто-то, прознав, что Набо ходит на площадь посмотреть на негра, спросил его – не теперь, разумеется, теперь он ничего не помнил, а прежде, – заметил ли негр его внимание, Набо ответил бы, что нет. Это было главным его занятием помимо ухода за лошадьми: смотреть на негра.
Но однажды субботним вечером Набо застал на площади вместо негра лишь немой одинокий пюпитр, и забеспокоился. Впрочем, тот факт, что его не убрали совсем, означал, что негра ждут в следующую субботу. Но и через неделю его не было, и пюпитр тоже пропал со сцены.
Перевалившись на бок, Набо наконец увидел человека, который к нему обращался, но не признал его в сумраке конюшни. Тот сидел на дощатом настиле и отбивал на коленях какой-то мотив.
– Меня лягнула лошадь, – произнес Набо, пытаясь рассмотреть человека.
– Лягнула, – подтвердил мужчина. – Но лошадей тут нет, а мы давно ждем тебя в хоре.
Набо тряхнул
