Снегоступы северные индейцы делают иным способом, нежели все остальные племена. Они изгибают рамы таким образом, что внутренние стороны получаются почти прямые, а внешние — полукруглые. Поэтому получаются два парных снегоступа, каждый из которых можно надевать только на левую или на правую ногу.
Теперь на берегах Клоуи собралось великое множество индейцев, но, так как я находился под покровительством вождя, меня никто не трогал и не выказывал желания присвоить что-нибудь из моего имущества. Это меня радовало, ибо мы находились еще даже не на середине пути, а уже более половины запаса табака было израсходовано.
Индейцы постоянно испытывали недостаток в порохе и пулях, и обычно Матонаби щедро оделял ими нуждающихся. Следует, однако, отдать ему должное: он расходовал свои, купленные на фактории запасы. Как мне было точно известно, Матонаби отдал сто пятьдесят куньих шкур только за порох, а кроме того, множество бобровых шкур и другой пушнины — за пули, скобяные изделия и табак, специально предназначавшиеся для раздачи его соплеменникам.
Когда 20 мая мы оставили Клоуи и возобновили движение на север, нас нагнали несколько чужих индейцев с вестью, что в дне пути на юг находится вождь Килшайс. Я не видел Килшайса и ничего не слышал о нем с тех самых пор, как отправил с ним письмо в крепость с просьбой прислать еще припасов, поэтому Матонаби отрядил двух юношей привести его к нам вместе с товарами, которые у него могли быть для нас.
Через три дня мы вышли из живых лесов, хотя встречались еще рощицы сухостоя и деревьев с растрескавшейся от морозов корой. Еще во время своих прежних походов я заметил, что, начиная от Тюленьей реки, край леса окаймлен полосой старых посеревших пней и разорванных морозом голых стволов. Ширина полосы — до двадцати миль, что говорит о постепенном похолодании за последние несколько веков.
Погода нас совсем не баловала — то светило солнце и было жарко, а следующий день приносил дождь со снегом или же сильные заморозки, от которых теперь, на открытом месте, укрыться не было почти никакой возможности.
Двадцать восьмого мы ступили на лед большого озера, называвшегося Пишью, где индейцы предложили сделать стоянку, пока капитан Килшайс не нагонит нас. Той ночью убежала одна из жен Матонаби с еще одной женщиной. По-видимому, они отправились на восток на поиски своих прежних мужей, у которых их отобрали.
Это событие вызвало гораздо больше шума и волнений, чем, по моему мнению, заслуживало. Матонаби выглядел совершенно расстроенным и безутешным. Исчезнувшая жена, оказалось, обладала абсолютно всеми достоинствами, которые делали ее хорошей спутницей жизни. Она тем не менее предпочла вернуться к своему прежнему мужу, совсем неприметному и безвестному юнцу, нежели довольствоваться седьмой частью внимания величайшего из вождей здешних мест.
С сожалением я должен отметить, что у озера Клоуи Матонаби совершил большое преступление, напав на мужа этой женщины, причем только за то, что бедняга неуважительно говорил о нем. Как только Матонаби прослышал, что этот человек появился вблизи нашего лагеря у Клоуи, он взял нож, пошел в его палатку, без всяких разговоров схватил его за грудки и приступил к выполнению своего страшного замысла. Несчастный, почуяв опасность, припал к земле и стал звать на помощь, но, раньше чем она подоспела, получил три удара ножом, к счастью пришедшихся в лопатку.
После этого Матонаби вернулся к себе в палатку, спокойно сел, раскурил трубку и осведомился у меня, не считаю ли я его действия единственно правильными и справедливыми. В делах, касающихся его женщин, он ни в коей мере не был свободен от влияния наихудших страстей человеческих.
Среди местных индейцев всегда существовал обычай вступать в поединок за женщину, к которой они чувствуют влечение, и, конечно, победитель всегда забирал ее себе. Человеку слабому, если только он не считается хорошим охотником и не пользуется поэтому уважением в племени, редко позволяется держать при себе жену, обратившую на себя внимание более сильного мужчины. Ибо, как только имеющиеся у такого соперника на настоящий момент жены окажутся слишком задавлены работой, он без малейших угрызений совести оторвет от груди прежнего мужа его жену, чтобы переложить на ее плечи часть общего семейного груза.
Обычай этот вызывает среди молодежи сильный дух соперничества, и мальчики с раннего возраста постоянно соревнуются в ловкости и силе, испытывая их в борьбе. Опыт мужей, приобретенный в множестве схваток, дает их женам защиту от посягательств захватчиков, часть которых живет за счет добычи, отобранной у более слабых соперников, причем за необходимые в быту вещи ничего не предлагается взамен.
Способ, с помощью которого они отбирают друг у друга женщин и имущество, хотя и выглядит довольно дико, вряд ли можно назвать боевой схваткой. Я ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь получил малейшее увечье в этих стычках, заключающихся в перетягивании соперника за волосы: ни кулаки, ни ноги почти никогда не пускаются в ход.
Нередко перед самой схваткой один из соперников бреет голову и смазывает уши жиром, укрывшись в своем типи. Уморительно наблюдать, как претендент на чужую жену расхаживает перед типи с важным видом и громогласно вопрошает: «Где же он? Почему он не выходит и не желает сразиться со мной?» После чего тот выскакивает со свежеобритой головой и намазанными ушами, кидается на противника, хватает его за волосы и, хотя часто уступает ему в силе, успевает повалить на землю, тогда как этот бедняга так и не находит, за что его ухватить.
В эти поединки силы с сообразительностью, почти всегда честные, никто никогда не вмешивается. Тем не менее мне часто становилось не по себе, когда я наблюдал, как женщина, предмет спора двух мужчин, грустно сидела в сторонке и ждала исхода схватки мужа и желающего заполучить ее претендента. И я испытывал величайшее негодование, когда она доставалась человеку, которого имела основание ненавидеть всей душой. Тогда из-за ее нежелания следовать за новым повелителем порой возникали жестокие сцены. Я видел, как несчастных молодых женщин, раздетых донага, насильно тащили в палатку победителя, где они должны были теперь жить.
Но случалось и с удовольствием наблюдать, как красивую женщину уводили от нелюбимого мужа; тогда она лишь для вида пускала слезу, скрывая пробудившуюся в душе радость.
Глава седьмая
Рано утром 29 мая к нам присоединился вождь Килшайс. Он принес с собой бочонок французского бренди в две кварты и пакет с письмами для меня, которые он носил с собой вот уже много месяцев, но порох, пули, табак и ножи, полученные им в крепости по моей просьбе, оказались израсходованными. В свое оправдание он объяснил, что зимой умерло несколько его родственников и, согласно обычаю, он в знак скорби выбросил все свое имущество, после чего был вынужден воспользоваться моими товарами для поддержания сил своих многочисленных домочадцев. В качестве частичного возмещения ущерба он подарил мне четыре выделанные лосиные шкуры, оказавшиеся весьма кстати, так как они подходили для шитья мокасин, которых в то время нам сильно не хватало.
