обнаружил на заднем сиденье что-то маняще-блестящее. Телефон? Да, ее телефон. Взял в руку, повертел удивленно, словно первый раз видел такую штуку, кинул обратно на сиденье и пошел домой.
Дома горячим душем постарался смыть сегодняшний день – с рук и лица сходило быстро, а вот в спину крепко въелись ее взгляды, дыхание. Долго терся махровым полотенцем – не помогло. Провел рукой по запотевшему зеркалу, и в отражении показался кусок небритой шеи, затертый крестик и кадык, который странно подрагивал.
Вышел с полотенцем на бедрах, грохнулся на диван и уставился в потолок, тяжело выдохнул: «Телефон». Подобрал джинсы с пола, натянул на голое тело и вернулся за ним.
Попытался сделать вид, что совершенно им не интересуется, но хватило ненадолго: на бутылку пива. Повертев, включил, а зачем – и сам не знал. Просто хотелось немного подержать ее вещь в руках, остальное как-то само уже получилось. Первым делом залез в заметки: сотни маленьких цитат, песен, четверостиший, все это вперемешку со списками фильмов для просмотра и книг для чтения, с вкраплениями рецептов сладкого. «Никогда не пробовал ее пирожки», – с досадой отметил про себя.
Долго держался, но после еще одного пива и трех сигарет залез в ее фотографии – увидеть мир ее глазами. На экране мелькали снимки детей: две маленькие кнопки были почти точным ее повторением, ничего от брата. «И слава богу», – подумал про себя. Под конец наткнулся на ее фото в полотенце: селфи в ванной, ничего вызывающе открытого, кроме носа и плеч, но в животе стало тяжело, а во рту пересохло, – кому она это слала? Мужу?.. Счастливчик. С этими мыслями немного отрезвел, закинул телефон в сумку: «Надо вернуть завтра».
Она
Я проснулась сегодня оттого, что моя мама колотила уже не в дверь, а в окно. Оказывается, она приехала, потому что я не отвечала на сообщения, а потом и трубку не брала. Я надеялась, что оставила телефон у Егора, – надо ехать в город. Воспользовавшись тем, что мама без устали что-то тараторила и заваривала себе кофе, оставила ей девчонок, благо младшей было значительно лучше, и поехала к нему в офис.
Если честно, в глубине души я была даже рада этой, пускай и маленькой, возможности куда-то вырваться. Просто идти по проспекту и не вытирать никому сопли, не доставать никому соски, груши, игрушки… Последнее время я никак не могу втиснуться в сутки. Может, потому что справляюсь со всем одна.
Он
Он ослабил галстук, глотнул еще кофе и нырнул в цифры: отчетов накопилась тьма, надо было еще проработать речь для выступления и…
– Егор Андреевич, к вам пришла Марина Валерьевна, – доложила секретарша.
– Что? Кто?
– Ну… Жена вашего брата – Марина Валерьевна, я верно ее назвала?
В ответ он озадаченно помолчал, развел руками и открыл рот, даже пошевелил слегка губами как рыба. Наконец выдавил:
– Господи, пусть заходит, конечно.
Она вошла, бесконечно повторяя «извини» и «мне так неудобно», но он нетерпеливо перебил:
– Ты за телефоном?
– Ой, да. Все-таки у тебя, значит? Я не особо надеялась, если честно.
– Он валялся в машине… Да не стоило приезжать, я бы сам завез.
– Прости, я как-то не подумала…
– Да нет! Ты неправильно поняла, я в том смысле, что не стоило тратить свое время, я бы завез, мне нетрудно. И хватит извиняться, ты меня ни от чего не отвлекаешь.
Он постарался улыбнуться, но вышла какая-то неуверенная гримаса.
– Слушай, прости… Я осёл. Может, чай? Кофе?
– Нет-нет, я спешу. Спасибо.
– Тогда пойдем, телефон в машине.
Их лифт застрял между нулевым этажом и парковкой.
Вначале просто стояли. Ждали, делая вид, что все в порядке, потом по очереди нажимали кнопки. Лифт отказывался работать, а кнопка вызова диспетчера попросила немного подождать.
Он стоял спиной к ней и судорожно думал, что делать. Внутри него колыхалось какое-то гадкое волнение, порой оно выплескивалось из живота и попадало в рот. Перебирая языком мерзкий вкус плохого предчувствия, он плохо соображал, но понимал одно: нельзя оставаться наедине с этой женщиной. Все и так слишком далеко зашло, к примеру, он за эти совместные пять минут успел посчитать все цветочки на ее бледно –розовом платье: спереди двадцать пять, сзади тридцать. Мастерски краем глаза, не задевая ее взгляда, успел отметить приятный оттенок волос при этом освещении и красивую линию тугой икры. Это все совершенно никуда не годилось.
Какое-то время они просто молчали, потом она начала теребить сумку и вопросительно заглядывать ему в глаза. Ее начал бить нервный озноб.
– Ты чего трясешься? Тебе плохо?
– Нет-нет, все нормально… Просто я боюсь замкнутых пространств… Немного… Или много… Нет, я панически боюсь, скажу прямо…
– Марина, успокойся, ты не одна. Ты со мной.
Он постарался заглянуть под козырек ее челки.
Но ее колотило все больше, она медленно сползла по задней стенке лифта, словно осенний листик проскользила на пол и начала плакать.
От этих слез он сам был готов сползти по другой стенке. Сжав кулак, он почувствовал, как пульсирует кровь, нагнулся и попытался сказать ей что-то рациональное, но ничего толкового не выходило. Коснулся ее руки, положил ее в свою огромную, а потом – была не была! – будто покатился с огромной крутой горы, набирая бешеную скорость, такую, что не остановить. В лифте откуда-то взялся горячий ветер, который прижигал лицо и руку, ставил отпечатки на теле, и кожа от него полыхала. Егор пропал. Он обнял ее и прижал к себе, бормотал, что «все будет хорошо» и «не надо бояться», качал, как маленького ребенка. Украдкой вдыхал ее запахи, которые рождали желание лежать рядом и запутывать свои пальцы в ее локонах, ноги в ее ногах, губы ронять где попало. Да, он точно ее любил.
Она
Меня так давно не трогал другой мужчина… Я имею в виду обычное прикосновение или объятие… Было дико. Будто я отдала свое тело, вручила сертификат на него мужу, а теперь нарушаю правила какого-то негласного договора. Сегодня я застряла в лифте с Егором, и меня охватила такая паника, это был кошмар. С детства боюсь высоты и застрявших лифтов… Я не знаю, что бы я без него делала. В какой-то момент я почувствовала, что меня заслоняют от всех неприятностей. Он все шептал мне что-то, зачем-то раскачивал из стороны в сторону, и от него шло такое тепло! Он может быть мил и… Он может быть героем…
Он
