Читаем без скачивания Валютчики - Юрий Иванов-Милюхин

— Ты мне ска-ажешь, где спрятал деньги.

Я огляделся вокруг, машинально вывернул карманы. Кровь заливала глаза, с волос текла по щекам. За шиворот. На полу под ладонью раздавались слякающие звуки. Двести тысяч до-обменных, заработанных случайным трудом, рублей вывалились наружу. Я осознал, во что вляпался.

— Больше искать бесполезно, — прохрипел я. — Чулков никогда не имел…

Казак подошел, ударил гантелей так, что перед глазами возникла ярко — белая вспышка. Это был конец. Но в молнией сверкнувшем свете я вдруг увидел, что дверь осталась приоткрытой. Алкаш в спешке забыл ее захлопнуть. Свет блеснул как бы от окна за спиной. Рядом, в углу, висела икона. Казак направился в туалет. Там на полочке лежали пачка бритв, другие туалетные принадлежности.

— Ты же убиваешь, а я человек… Рекорды делал, очерки о людях писал, — негромко сказал я.

— Убиваю, — согласился Казак. — Писатель… говно хреново.

Как я сумел оторваться от пола, выдраться на лестничную площадку, не знаю. Силы придала высвеченная расщелина между дверной обивкой и лудкой. Позже не раз садился на то место, но так и не смог увидеть света от приоткрытой специально двери. Видны были только петли с внутренней стороны. Казак выбежал за мной, здесь я его уже оттолкнул, вышел на улицу. Когда он ударил меня в первый раз, затем сделал подсечку, я сумел подняться, схватить его за горло. Он захрипел, принялся дергать ногами. И я бросил, став беспомощным от мысли, что мог задавить слабее себя человека насмерть. Замешательством и воспользовалась гнида, снова сбив с ног, нанеся удары гантелей, чтобы больше не поднимался. Не могу найти ответ, почему нет и, сколько себя помню, не было злости на подобных подонков. Ведь я крепче, сильнее. Поднимаю руку, хочу врезать, а удар получается слабым. Жалко, потому что передо мной человек. Как все равно что осознал.

Остальное почти не запомнилось. Через некоторое время оказался дома, лег на кровать. Соседи вызвали «скорую», милицию. «Скорая помощь» ждала два часа, пока милиция пыталась проникнуть в запертую квартиру. Один из оперативников догадался выломать железную решетку на окне. След от сапога так и остался на странице лежащей на столе раскрытой Библии. К тому времени подушка пропиталась кровью насквозь…

С балкона открывался великолепный вид. В заходящих лучах солнца сверкали островерхие крыши дач — теремов новых русских возле бывшей резиденции обкома партии, в которой во время гастролей в нашем городе мял широкую постель Филипп Киркоров. Но мысли были о другом — о валявшемся под лавкой на территории больницы человеке. Из палаты позвали на вечерние уколы. Крепко сбитая медсестра приказала заголять ягодицы.

— Помогли бы человеку, — кивнул я в сторону окна.

— Кому? — брызгая лекарством из шприца, не поняла молодая женщина.

— Бомж, или еще кто, на вашу территорию приполз, — с неловким смешком пояснил плиточник из Александровки. — Под лавкой лежит.

— Сто лет он мне, — даже оскорбилась краснощекая веселушка. — На каждого бомжа внимание обращать.

— Человек, не скотина, — попытался убедить я.

— Да нам зарплату с марта месяца не платят, — мгновенно завелась баба. — Жрать нечего, а он с какими-то бомжами, Поворачивайся, говорю.

Предполагаю, что она всадила мне шприц на всю иглу: не один день потом потирал это место. Но в тот вечер снова попытался воззвать к совести, к человеколюбию:

— Под конец войны в Германии голодные медсестры под пулями и снарядами бродили по разгромленным городам, шатаясь от слабости, подбирали раненых, больных немцев, всеми силами старались облегчить их страдания. Тем самым помогая нации выстоять, сохраниться.

— Чихать я хотела на твою Германию, — гаркнула медсестра, со злобой гремя шприцами на подносе. Дверь палаты едва не слетела с петель.

Через несколько дней лежания в палате я заметил, что шприцы заканчиваются. Знакомая еще по ростсельмашевской больнице, медсестра сделала пару-тройку уколов из больничного запаса. Обратившись к Богу, я собрался с силами, подался к товарищу домой, потому что ключи от квартиры находились в милиции. Друг Сэм, снабдивший на первое время необходимым, сутками торчал на коммерческом объекте. Я прошел равное километрам трем расстояние до его флигеля как по военной дороге. Увидел его, трезвого, розовощекого, настроившегося встречать на вокзале родственника. Рассказал обо всем. Он понедоумевал, обещал проведать, принести недостающие шприцы. И не пришел. Ни разу. Но за день или два до собственной смерти занес долг, который, как всегда, не отдавал длительное время…

Утром разбудил голос дежурной медсестры. Заглянув в тумбочку, удостоверившись, что за ночь шприцов не прибавилось, я отказался от укола. Лишь бы их хватило на основное лекарство. А может, кого-то будут выписывать и, как недавно сосед по койке угостил печеньем, поделятся шприцами. Я подошел к окну. За ночь бомж прополз расстояние от одной лавки до другой, ближе к больничному корпусу. Он лежал под скамейкой в неудобной позе, с вытянутыми на асфальт босыми ногами. Кто-то накрыл его подобием телогрейки. Или она принадлежала ему. Казалось, он умер. Часам к десяти дня объявились милиционер с парой санитарок. О чем-то посовещались, ушли. К полудню подъехала крытая легковушка, бомжа погрузили и повезли. Происходящее комментировал стоящий у окна строитель, черноголовый крепыш лет шестидесяти. Я было облегченно вздохнул, подумав, что у кого-то из могущих употребить власть взыграла совесть. И вдруг строитель воскликнул:

— Смотрите, смотрите, его сбрасывают в заросли на треугольнике, за оградой больницы. Что делают, а? Со своей территории убрали, на другую подбросили.

Справа наискосок, за низеньким железным ограждением через шоссе, зеленел лопухами треугольник с высоковольтной вышкой посередине. Из него выкатывалась крытая «Газель».

Вскоре меня позвали на перевязку. Сказали, день — два и можно снимать швы и выписываться. Мол, вытягивай сам, с началом перестройки няньки кончились. Пока занимался процедурами, не думал ни о чем. Часа в четыре дня снова подошел к окну. По тропинке через треугольник бегала из ближнего дома женщина в застиранном халате. Из зарослей лопуха вышли двое милиционеров, третий высовывался из патрульного «бобика». Один из сержантов что-то сообщил по рации. Подкатила та же «труповозка», на которой бомжа вывезли с территории больницы. Подоспела «скорая помощь». Санитары с милиционерами долго о чем-то рассуждали. Затем «скорая» газанула и уехала. Два медбрата вытащили из «труповозки» брезент. На нем вынесли тело из зарослей, задвинули в крытый кузов «Газели». Машина быстро покатила по шоссе. Немного погодя взял курс на Северный жилой массив патрульный «бобик». Пара жителей разошлась по домам.

— Вот и все, — сказал стоящий у окна плиточник. — Был человек и нет человека. Кончился…

На другой день, ближе к вечеру, тучи разразились градом. Крупным, сплошным. Собаки, птицы, живые твари едва успели попрятаться. Град стучал по крышам, деревьям, асфальту довольно долго. Сразу за белой стеной появилась радуга. Один конец ее уперся в дачи — терема новых русских, другой завис на макушке высокого дерева возле балкона десятого этажа. Казалось, протяни руку, дотронешься до настоящего семицветного коромысла. Все дерево до основания ярко раскрасилось. Такая красота из омытой зелени, черепичных крыш, кирпичных, беленых стен, из цинковых шатров над теремами открывалась вокруг, такой чистотой, свежими запахами, упругим воздухом пахнуло в лицо, что невольно подумалось о бессмысленной суете сует, о том, что этого великолепия мог не увидеть. Ведь кто-то так и не успел…

Дома на столе осталась лежать Библия с отпечатком резной подошвы на страницах. Кровь на стенах, слякала под паласом плазма. Страшно было начинать уборку. Но я знал, что надеяться не на кого.

У нас как в Азии — Кто ты? А не как в Европе — Почему?

Прошла неделя, в течение которой засек возле дома грузовую «Волгу» белого цвета. Из кабины наблюдали парочка крепких ребят, за темными занавесками внутри силуэты других. Сообщил другу Сэму. Он предложил встречать, но сам отказался — до боя курантов работал на рядах по строительству коттеджей. У всех знакомых нашлись дела. И час пик пробил.

Сойдя с автобуса, я перешел проспект, направился к дому. Впереди передвигалась в шубе женщина с ребенком. Дорожка за пятиэтажкой скатывалась под некрутой уклон. Правую руку у меня оттягивала сумка с книгами. Я о чем то думал, потому что увидел «Волгу» после обгона женщины. Автомобиль стоял у обочины, но по курсу, возле торца дома, расставил ноги под два метра широкоплечий парень. Дверь машины была приоткрыта, на землю опустилась нога в черной брючине. Я все понял. Поставил сумку у перил из железных труб. Из кармана курточки выхватил единственное оружие. Сорвал присохший колпачок. Враскачку двинулся на противника. Если бы отморозки заметили паническое движение, уделали бы. Но я пер напролом, за мной была моя жизнь, вперед толкало презрение. И амбал не выдержал. Что испугало, решительный вид, спуск, сделавший фигуру в джинсовой куртке с изнутри подшитыми плечиками похожей на фигуру одного из братьев Кличко, не так важно. Может, заставило дрогнуть шило в руке, шедшая сзади женщина с ребенком. Последняя протащилась мимо, так ничего не заметив. Амбал суетливо проскочил к машине, захлопнул дверь. Из кабины с поднятыми стеклами пучились несколько пар глаз. Вспорхнув мотором, «Волга» сорвалась с места.