В аудиторию входили девушки из двести четвёртой группы.
Анварес вздрогнул, словно внезапно очнулся. Посмотрел на них в первый миг так, будто не понимал, кто они и зачем тут, но в следующую секунду собрался.
– Добрый день, – голос прозвучал иначе, будто чужой. Какой-то глухой и хриплый.
Он кашлянул, бросил на Аксёнову быстрый взгляд и произнёс торопливо:
– Приготовьте к следующему семинару доклад по любой из пройденных тем на ваш выбор. Всё. Вы свободны.
Последнюю фразу говорил, уже не глядя на неё. И как она вышла – не видел. Сердце успокаивалось чертовски медленно. Да и в голове до сих пор творился хаос – девушки крутились рядом и, как обычно, задавали всякие вопросы, а он никак не мог сосредоточиться и не понимал, о чём вообще они спрашивают.
– Готовьтесь, – велел он им, – я скоро приду.
39
До начала пары оставалось не более минуты, но ему необходимо было выйти. Просто чтобы перевести дух и взять себя в руки. Сунулся в деканат к секретарю – ближайший от аудитории кабинет.
– Вы в порядке, Александр Дмитриевич? – спросила Анечка участливо.
– Да, – буркнул он, набирая себе холодной воды из диспенсера. – В горле просто пересохло.
В два глотка выпил весь стаканчик, швырнул его в урну.
– А у меня, между прочим, для вас хорошая новость.
– Ещё одна? – голос по-прежнему звучал слегка надтреснуто.
Секретарь кокетливо хихикнула.
– Роман Викторович сказал, что собирается отправить на симпозиум в Сиэтл именно вас. И Ольга Семёновна вашу кандидатуру поддержала. Решать, конечно, ректору, но раз уж и декан, и директор за вас – то вопрос, считай, решённый. Только я вам, Александр Дмитриевич, этого не говорила. Это пока секрет.
– Спасибо, Анечка, – направляясь к двери, кивнул он секретарю, которая смотрела на него с лёгким удивлением.
– Всегда пожалуйста, – улыбнулась она в ответ.
В аудиторию Анварес вернулся уже серьёзным и собранным. А о том, что случилось или, точнее, чуть не случилось, решил, подумает дома, наедине. Оставит самоистязание на вечер.
И это хорошо, что назавтра была суббота, потому что ночь выдалась мучительная и бессонная. Тот момент с Аксёновой засел в голове накрепко, да и не только в голове, судя по ощущениям.
До сих пор, стоило вспомнить её лицо и взгляд, всё внутри сладко и томительно сжималось. На несколько секунд он позволил себе слабость – сомкнул веки, проиграл заново тот момент в воображении, но на этот раз никто в аудиторию не сунулся, не помешал им.
Он представил, как прижимает её к себе, как целует, как она отвечает на его поцелуй. В фантазиях он вёл себя так, как сроду бы не стал – срывал одежду, эту дурацкую чёрную толстовку, джинсы и, усадив её на стол, творил совершенно безумные вещи. Накрутил в итоге себя так, что перед глазами всё плыло. Возбуждение было настолько мощным, что разрядка наступила почти мгновенно.
Но на смену острому наслаждению пришло беспощадное осознание того, как всё это грешно, как преступно, как извращённо.
Он и чувствовал себя именно так – падшим, порочным. И это убивало. Он не хотел ничего такого. Он ведь просто жил. Занимался любимым делом, строил карьеру, много работал, ставил цели – достигал, ставил новые. Всё в его жизни было размеренно и отлажено, правильно и понятно. А вот то, что творилось сейчас, грозило пустить всё это под откос.
Ведь зайди двести четвёртая группа чуть позже, и разразилась бы катастрофа. Потому что можно себя сколько угодно обманывать, но в тот момент он ничего на свете не хотел так сильно, как поцеловать Аксёнову, сжать её в объятьях, ну и… всё остальное. Хотел так, что дух выбивало и темнело в глазах. В тот момент он совсем себя не контролировал, и это пугало по-настоящему.
Разумеется, был бы скандал. И ещё какой!
Во внутреннем кодексе у них чёрным по белому прописано: никаких близких отношений со студентами. Возможно, за аморальное поведение его и не уволили бы. Внутренний кодекс – это всё-таки не трудовой. И времена сейчас не те. Но на научной карьере можно было бы смело ставить крест. Да и из института его, скорее всего, выжили бы не мытьём, так катаньем. Имморалистов у них не любили.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
Да и был случай не так давно – добровольно-принудительно «уволили» профессора за нечто подобное. Так то – профессор! И всё равно на регалии не посмотрели.
Впрочем, Анварес и сам бы не остался, потому что честь, достоинство и репутация для него не пустой звук. Потому что такие отношения он и сам считал неприемлемыми, и первым порицал такое.
Матери бы тоже наверняка доложили. Хотя она уже три года как не работала в министерстве образования, но связь со многими поддерживала. Так что доброжелатели бы нашлись.
Её реакцию представить несложно. Она бы просто не поверила. Хоть сто человек твердили бы одно и то же. Потому что она всегда безоговорочно верила только ему, единственному сыну, в которого вложила всю себя и которого любила до беспамятства. А потом он бы признался, и тогда бы она…
Нет, такой вариант развития событий недопустим. Потому что на одной чаше весов сиюминутный порыв и сомнительная страсть, а на другой – блестящие перспективы, репутация, будущее и, самое главное, доверие и уважение матери.
К тому же Иван Денисович, тот самый профессор, пострадавший от любви, никак не выходил из головы. Нормальный был мужик, толковый, не вредный. Единственное – падок на женские прелести, хоть уже и староват, вроде, для амуров. Ну а та студентка, с которой его застукали, сразу же к нему охладела. Понятно – во имя зачётки жертвовала юным телом. От этих мыслей стало совсем невыносимо.
А вдруг и у Аксёновой те же мотивы? Ведь она то волком на него смотрит, не здоровается, хамит, а то вдруг – нате, целуйте меня. Ну так она, конечно, не говорила, но лицо было примерно такое. Плюс – положение у Аксёновой, действительно, бедственное. Весь сентябрь, оказывается, занятия прогуливала. Анечка из деканата сказала, что она и на первом курсе вечно в хвосте плелась, еле сессию закрыла.
Ну а тот эпизод в клубе, хоть и случайный – только подтверждение того, что моральных скреп у этой девицы никаких. Целовать первого встречного – каково? А теперь этот первый встречный так «удобно» оказался ещё и преподавателем.
Поэтому впредь никаких взглядов, никаких непристойных мыслей, никакого нездорового интереса. Ни придирок, ни поблажек, ничего. Его жизнь и жизнь Аксёновой идут параллельно, а параллельные прямые, как известно, не пересекаются.
Приняв твёрдое решение, Анварес даже как-то и успокоился. Зудящее томление в теле смолкло. И в мыслях воцарился порядок. Только в груди всё ещё глухо ныло, как ноет перелом на смену погоды.
40
Следующей после семинара по зарубежной литературе была пара у Изольды. Юлька на несколько минут опоздала – получила короткий втык.
В маленькой аудитории стоял такой холод, что девчонки чуть ли зубами не клацали. Изольда любила вот так: чтоб свежо и прохладно. В первые сентябрьские дни, когда жара ещё не схлынула, она всё время ворчала, прела, потела, обмахивалась какой-нибудь газетой – далеко не каждое помещение института было оборудовано сплит-системой. Зато теперь наслаждалась: открывала створку окна, впуская в кабинет осеннюю хмарь и промозглость. И плевать хотела, что остальные мёрзли и шмыгали носами.
Юлька натянула капюшон толстовки. Изольда снова сказала ей что-то резкое, но на английском. Юлька не поняла и не отреагировала.
– Аксёнова, вам кажется, что вы на вокзале? Что за вид? – повторила она уже по-русски.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
– Нет, мне кажется, что я в вытрезвителе, и скоро тут совсем околею.
Одногруппницы сдержанно хихикнули.
– Ну вам-то, конечно, виднее, как оно там, в вытрезвителе, – зашипела Изольда. – Но в таком виде я не позволю сидеть на своих занятиях. Или снимайте свой балахон, или вон из кабинета.
– Да пожалуйста, – хмыкнула Юлька, подбирая рюкзак.
