Читаем без скачивания Спецназ. Любите нас, пока мы живы - Виталий Носков

Металл горит так, что земля надолго сохраняет следы чудовищного военного костра. Вот это печальное место, где сгорела подбитая чеченцами спецмашина Уздяева и еще двоих военнослужащих, один из которых, Толя Иванов, скончался от ран позднее, было отмечено с солдатским состраданием боевыми товарищами Саши.

Подобных памятных знаков я и мои коллеги, фронтовые корреспонденты, видели в Чечне немало. Эти знаки уважения и скорби были как бы последним «прости, брат!», которое не удавалось сказать погибавшим товарищам.

Ваш сын, Людмила Гавриловна, прибыл в Чеченскую Республику на боевую работу в апреле 1995 года.

Александр был элитным солдатом — корректировщиком огня. Это значит — он был очень умен, ваш сын. Корректировщик — самый драгоценный человек в войсках. Он на «ты» с математикой и обязательно смел — ведь за ним постоянно охотится враг. Корректировщики — главное орудие возмездия! Я встречал их в Чечне. Как правило, они очень сосредоточенные, немногословные, дисциплинированные, внимательные к людям. Их так недоставало в том вооруженном противостоянии.

Армия, подразделения МВД — крайнее средство политиков. Решение о начале боевых действий принимают только политики. Когда это происходит, подразделения, введенные в конфликт, становятся некими космическими объектами со своей орбитой движения. Что в первую очередь заботит тех, кто участвует в бою? Неукоснительное выполнение поставленной задачи и сохранение жизни своих боевых товарищей.

На войне всегда несколько правд. Есть наша правда, правда врага и правда сторонних наблюдателей. Ту правду, которую знал ваш сын Саша, он не смог вам, Людмила Гавриловна, передать, потому что погиб в бою как герой, корректируя ответный огонь по противнику.

Вы и я не знаем, сколько молодых жизней он сохранил. Уверен, что много. Поэтому на месте его гибели памятный знак.

Таких солдатских распятий удостаивались немногие. Вашего сына почитали как воина! Как друга! Как сына своей мамы. Этот поминальный крест был воздвигнут и в вашу честь, Людмила Гавриловна, в знак того, что солдаты группировки, введенной тогда в Чечню, разделили с вами горе невосполнимой утраты.

И еще… Хочу высказать заветное. На Кавказе не бывает бессмысленных войн. Как только ни называли то, что происходило в Чечне. Даже ситуацией. Помню реакцию одного руководителя, которого спросил: «Здесь война?». «Не задавайте политических вопросов», — такой испуганный ответ последовал. До сих пор руководящее большинство не разрешает себе и другим признаться, что в Чечне мы имели войну истребительную, современного типа — партизанскую и контрпартизанскую, а не конфликт низкой интенсивности. Противоборствующие стороны были вооружены не кинжалами и шашками, а «Градами», танками, огнеметами «Шмель», гранатометами, минометами. Эта бойня была в самом разгаре, когда погиб ваш мальчик, Александр Уздяев.

Разве не вызывало подозрения то, как дружно газеты и телевидение, находящиеся на содержании нефтедобытчиков, кричали о бессмысленности происходящего в Чечне? При этом держатели денег сохраняли дружеское расположение к воюющим чеченцам, а армия и МВД проливали кровь.

Когда тебя обстреливают из минометов, когда твою колонну обрабатывают гранатометчики и снайперы, тем, кто под огнем, не до того, кто виноват в начале вооруженного конфликта в Чечне.

Сегодня в Дагестане события развиваются по чеченскому варианту. Снова из рук в руки там гуляют листовки, над содержанием которых некому из властьимущих задуматься. А в тексте этих листовок — обещание новой войны, которую, наверное, снова назовут бессмысленной.

Вот несколько фрагментов из документов:

«…Штаб Центрального фронта освобождения Дагестана обращается к вам с призывом встать на священную войну Джихад-газават против российских агрессоров.

…Моджахеды Кавказа объявляют о начале освобождения земли Кавказа от власти русских оккупантов — палачей народов.

Кавказ должен быть свободной и Великой Державой, которой Россия должна платить налоги.

…Освобождение Дагестана от кафиров (неверных) есть выход в другие государства, выход на юг, выход в море и открытие воздушного пространства всем мусульманам. Этим мы закроем кафирам дорогу на юг, как по суше, так и воздушному пространству…

Мы решили идти путем Джихада, и перед нами два пути: или победа, или шахадат.

И наши убитые будут в раю, а их убитые — в аду».

Все это не шутки… Это продолжение того, что было в Чечне. Только смертоносная сеть исламского фундаментализма, национализма теперь наброшена на весь Северный Кавказ.

Помню, как небезызвестный Александр Лебедь обещал, что с выводом войск из Чечни там воцарятся мир и спокойствие. Только в Грозном в одну из майских недель этого года захоронили 50 трупов убитых русскоязычных жителей. Такова информация оттуда, где снова царят беспредел, уголовный геноцид, воровство, бандитизм, похищения людей. Русским и чеченцам — ненавистникам нынешней басаевской власти пожаловаться некуда: Лебедь теперь особенно далеко — в Красноярске, до него не доедешь, а сам он не спросит: «Каково вам там, в Чечне, без меня, миротворца?».

Уважаемая Людмила Гавриловна! Вы вправе не поверить мне, как и многим другим, оставившим свое сердце и здоровье в Чечне. Ведь мы живы, а вашего дорогого мальчика нет. В наших прогнозах на будущее нет оптимизма, но мы никогда не назовем погибших в Чечне бессмысленными военными потерями. Ведь когда они, воины, были живы, в секторе их личной ответственности не убивали славян, чеченцев, презиравших Дудаева, Басаева, Радуева, Хаттаба.

Мы видели подбитые чеченские танки, на которых было написано: «На Москву». Как в 1941 году, подражая нацистам, боевики кричали нашим парням: «Рус Иван, сдавайся!». Им отвечали свинцом и гранатами. Очень многим боевикам хотелось и хочется прийти в Россию завоевателями.

«Зло, — говорится в одной древней книге, — это неправильно понятая свобода и неверно направленная воля». Как это правильно по отношению к тому, что происходило с чеченским народом перед тем, как в Чечню ввели войска. Свободу там дудаевцы восприняли как вседозволенность, как освобождение от законов. «Русские! Не уезжайте — нам нужны рабы и проститутки!» — вот самый популярный лозунг чеченской демократии тех лет.

Нет таких слов, чтобы утешили мать, сын которой убит на чеченской войне — магически-таинственной, гильотинирующей души, средневековой по жестокости, современной по мощи огневых средств, тектонической по последствиям.

Чем мы, газетчики, можем утешить вас, солдатская мать? Тем, что вот так откровенно поговорили с вами? Тем, что скажем в память о вашем сыне: «Прости, брат!». Что помолимся о нем в День поминовения? Что будем крепче крепкого в духовном смысле? Что споем о вашем сыне и тысячах других песню, которую в Чечне пели боевики и русские воины? Горе чеченских и наших матерей одинаково велико. «Помянем тех, кто были с нами, кого судьба не сберегла — их души тают над горами, как след орлиного крыла».

1998 г.

Погонщики душ

То, что книга была в зеленой обложке, радовало Ваху. Бережно гладя её, он говорил:

— Вот документ, собравший нашу ненависть в один кулак, объясняющий наше величие и презренность гяуров. Эта книга призвана устрашить русских, лишить их воли. Те славяне, кто добровольно не уйдут с Кавказа, познают нашу безжалостность.

Ваха, называющий себя полевым командиром, тридцатилетний чеченец в черном берете и поношенном, ветеранском камуфляже, снова поднял книгу над головой и, потрясая ею, крикнул:

— Запомните, книга называется «Наша борьба, или Повстанческая армия Имама»! Вы спросите, почему она издана на языке русских собак? Чтобы они тоже знали правду о себе. Чтобы, читая эти грозные страницы, содрогнулись и бежали из Таганрога, Ростова, Царицына, потому что это земля общекавказского имамата, за возрождение которого мы сражаемся.

Вахе безмолвно и грустно внимали двенадцать вооруженных чеченцев. Они уже знали, что через пару часов им в который раз переходить Терек, и восторженное клекотание Вахи воспринимали, как потустороннее, даже неуместное.

После бегства русских войск из Чечни в жизни этих чеченцев никаких изменений не наступило. Как всегда и везде, за войну обогатились только политики, командующие фронтов и отрядов, что поделили между собой нефтяные вышки, торговали бензином, пленными, а рядовые боевики как не имели, так и остались без денег: не на что было залечить раны, обуть и одеть детей. Чтобы подкормиться, исполняя волю таких, как Ваха, полевых командиров, они ходили за Терек — угонять скот и на другие задания. Большая часть добычи шла Вахе, который перед каждым походом читал политинформацию, даже рядовой грабеж называя местью кафирам. В этот раз, открыв книгу, он прочитал из нее, что «элементарный поджог здания прокуратуры также незаметно приблизит нас к желаемой победе», и ушел в дом, где его ждала молодая жена и накрытый стол, а двенадцать его собранных в банду людей разбрелись по двору — готовиться не то к диверсионному выходу, не то к грабежам под Кизляром. Ваха никогда заранее не объявлял задачу. Как и у всех в Чечне, у него был бзик в отношении разведчиков ФСК и милиции. Они мерещились всюду. Чеченцам мало приходилось иметь дело с правдой. Однажды в подпитии Ваха признался, что победы чеченцев не было и не могло быть. «Все в нашу пользу решил генерал Лебедь, а точнее, те, кто за ним стоит», — рассказал он. Ваха когда-то учился в Саратовском университете и умел четко излагать мысли. В нем странным образом сочетались любовь к книгам и мастерство палача. В войну ликвидацию контрактников Ваха не доверял никому: сам резал им глотки, оставаясь в этот день радостно возбужденным, словно принял сильный наркотик. Ему казалось, что все восхищаются им. На самом деле вокруг Вахи существовало незримое отчуждение — некая алая линия, через которую люди, знающие его, старались не переступать.