Читаем без скачивания Козлиная песнь - Константин Вагинов

И я просыпаюсь. Сейчас уже одиннадцать часов. Книжные лавки открыты, из районных библиотек туда свезли книги. Может быть, мне попадется Дант в одном из первых изданий или хотя бы энциклопедический словарь Бейля...

- Милости просим, милости просим, - запел книжник. - Вас уже три дня не было видно. Вот у нас книги для вас; не угодно ли - по лесенке.

- А эти шагающие римляне, рассуждающие греки, воркующие итальянцы? Нет ли у вас случайно Филострата "Жизнь Аполлона Тианского"?

- Выбирайте, выбирайте.

- А не дорого?

- Дешево, совсем дешево.

- А где у вас археология?

- Направо по лесенке. Позвольте, подставлю.

- У вас прекрасные экземпляры.

- Заботимся, заботимся, чтоб угодить покупателям.

- А давно у вас не был Тептелкин? высокого роста, почти прозрачный, с палкой японской.

- Как же, как же, знаю. Не заходил давно.

- А дама в шляпе с перьями?

- Вчера после обеда была.

- А высокий молодой человек?

- Интересующийся рисунками? третьего дня был.

- А не спрашивал ли молодой человек с голубыми глазами, со вздернутым носиком, книжек Заэвфратского?

Ночь. Внизу бело-синие снега, вверху звездно-синее небо.

Вот лопата. Я должен все приготовить для прихода моих превращающихся героев. Двор мой тих и светел. Лишенная листьев липа помнит, как мы сидели под ней много, много лет тому назад, белые, желтые, розовые, и говорили о конце века. Тогда зубы у нас были все целы, волосы у нас тогда не падали, и мы держались прямо.

Место в двух шагах от ствола липы по направлению к моему освещенному окну. Здесь. Луна - за облаками, идет хлопьями снег, придется рыть в темноте. Ничего...

Правильно ли я определил место? Еще раз от липы два шага по направлению к окну. Раз, два. Тут, конечно, тут! Глубже?

Наконец-то!

Надо засыпать и притоптать. Снег все покроет. Я с ящиком и лопатой, как сомнамбула, поднялся по лестнице, повернул голову и осмотрел мрак: нет ли кого во дворе? Никого не было.

Вино в бутылках я расставил на столе. Я привожу комнату в порядок для прихода моих друзей.

Первым пришел неизвестный поэт, прихрамывающий, с нависающим лбом, с почти атрофированной нижней частью лица, и пошел осматривать мои книги.

- Все мы любим книги, - сказал он тихо. - Филологическое образование и интересы - это то, что нас отличает от новых людей. Я пригласил моего героя сесть. - Я предполагаю, - начал он, - что остаткам гуманизма угрожает опасность не отсюда, а с нового континента. Что бывшие европейские колонии угрожают Европе. Любопытно то, что первоначально Америка появилась перед Европой как первобытная страна, затем как страна свободы, затем как страна деятельности.

Через час все мои герои собрались, и мы сели за стол.

- Знаете, - обратился я к неизвестному поэту, - я за вами и за Тептелкиным как-то следил ночью.

- Вы за нами всегда духовно следите, - прервал он и посмотрел на меня.

- Мы в Риме, - начал он. - Несомненно в Риме и в опьянении, я это чувствовал, и слова мне по ночам это говорят.

Он поднял апуллийский ритон.

- За Юлию Домну! - наклонил он голову и, стоя, выпил.

Ротиков элегантно поднялся: - За утонченное искусство!

Котиков подпрыгнул: - За литературную науку!

Троицын прослезился: - За милую Францию!

Тептелкин поднял кубок времен Возрождения. Все смолкло.

- Пью за гибель XV века, - прохрипел он, растопырил пальцы и выронил кубок.

Я роздал моим героям гравюры Пиранези. Все погрузились в скорбь. Только Екатерина Ивановна не понимала.

- Что вы такие печальные, - вскрикивала она, - что вы такие невеселые!

Печь сверкала, выбрасывала искры. Я и мои герои сидели на ковре перед ней полукругом. Яблоки возвышались на разбитом блюде. Почти перед каждым пустые коробки из-под папирос и горы окурков. Ни я, ни мои герои не знали, продолжается ли ночь или наступило утро. Ротиков встал.

- Начнемте круговую новеллу, - предложил он.

Я поднялся, зажег свечу.

- Начните, - сказал я.

- Меня с детства поражала, - сев в кресло, начал он, - безвкусица. Я уверен, что она имеет свои законы, свой стиль. Однажды мне сообщили, что одна бывшая тайная советница продает обстановку своей комнаты. Я поспешил. Вообразите бывшую курительную комнату в чиновничьем доме, турецкий диван, целый набор пепельниц, в виде раковин, ладоней, листочков, то на высоких, то на низких столиках, пуфы, неизвестно для чего оставшийся письменный стол. Стены, украшенные изображениями актрис парижских театров легкого жанра. Поклонившись, я вошел. На диване очаровательное создание пело и играло на гитаре. Его пышные синеватые прошлого века юбки, обшитые золотыми пчелами, его ноги в тупых атласных туфельках! - Вы удивительная тайная советница, сказал я поклонившись. - О нет, - засмеялось оно, - я юноша! - И указало мне глазами на пуф рядом с диваном. - Вам не холодно? - спросило оно и, не дожидаясь ответа, закутало меня в кашемировую шаль.

Опустив голову, оно стало рассматривать книжку с говорящими цветами: - Время прелестной Нана, дамы с камелиями, отошло, - прервало оно молчание и расправило свои пышные волосы. - Вы пытаетесь, - сказало оно, - возродить то ушедшее, легкомысленное и беспечное время.

Неизвестный поэт сел в кресло: - Оно все же было девушкой. Погруженное в снежную петербургскую ночь, оно провело свою раннюю юность на панели. Серебристые дома, лихачей, скрипачей в кафе и английскую военную песенку оно любило.

Неизвестный поэт улыбнулся, поднялся с кресла и подошел к огню.

Троицын сел в кресло, продолжал:

- Посмотрев на меня, оно раскрыло веер. Оно родилось недалеко от Киева в небольшом имении.

Троицын уступил место, Котиков важно сел в кресло:

А по вечерам "оно" говорило о Париже, об Елисейских полях и о кабриолетах, и 16-ти лет оно убежало в Петербург с балетным артистом. Оно любило Петербург, как северный Париж.

Тептелкин встрепенулся.

- Петербург - центр гуманизма, - прервал он рассказ с места.

- Он центр эллинизма, - перебил неизвестный поэт.

Костя Ротиков перевернулся на ковре.

- Как интересно, - захлопала в ладоши Екатерина Ивановна, - какой получается фантастический рассказ!

Философ взял скрипку, сел в кресло и, вместо того чтобы продолжать рассказ, задумался на минуту. Затем встал, заиграл кафешантанный мотив, отбивая такт ногой.

Тептелкин, ужасаясь, раскрыл и без того огромные глаза свои и протянул руки к философу.

"Не надо, не надо", - казалось, говорили руки.

И вдруг выбежал из комнаты и уткнулся лицом в кровать мою.

А философ, не замечая происшедшего, уже играл чистую, прекрасную мелодию, и круглое, с пушистыми усами, лицо его было многозначительно и печально.

Я подошел к зеркалу. Свечи догорали. В зеркале видны были мои герои, сидящие полукругом, и соседняя комната, и стоящий в ней у окна Тептелкин, сморкающийся и смотрящий на нас.

Я поднял занавеси.

Наступило уже темное утро. Уже слышались фабричные гудки. И я вижу, как мои герои бледнеют и один за другим исчезают.

Глава XXI МУЧЕНИЯ

Вернувшись домой, Тептелкин открыл резную шкатулку, вынул статуэтку пятнадцатого века, поставил ее на сундучок; оказывается, сундучок служил постаментом.

- Избавь меня от искушения, дай мне силу видеть мир прекрасным, - склонил он голову, а когда он поднял лицо, показалось ему, что не Елены Ставрогиной лицо у статуэтки, а Марьи Петровны Далматовой.

Всю ночь пробыл в задумчивости Тептелкин.

Уже кенарь пел в комнате Сладкопевцевой, уже Сладкопевцева, вернувшись с дружеской пирушки, искала воды попить. Уже шлепали ее туфли по комнатам, а Тептелкин все следил образ уходящего мира, когда он был юн, совершенно юн.

К утру гуманизм померк, и только образ Марии Петровны сиял и вел Тептелкина в дремучем лесу жизни.

К вечеру Тептелкин сидел у стола и испытывал некое мучение. Он вспомнил, что некоторые великие люди воздержались.

- Как же я, - думал Тептелкин, - поддамся соблазну и женюсь? А может быть, природа совсем не для того меня создала. Женюсь - и ослабеет моя память, исчезнут дивные и неясные грезы, исчезнут эти ясные утренние часы и спокойные ночи. Рядом со мной будет стареть женщина, и я замечу, что я старею. Да, трудный вопрос, - заходил Тептелкин по комнате. -А может быть, я не в силах буду жениться, может быть, я не мужчина. Может быть, тело у меня не созревшее. Что ж, женюсь, а потом ужас...

Ему стало страшно, он машинально открыл дверь, но никто не вошел.

Тептелкин налил холодного чаю, выпил залпом.

- А может быть, вся моя мужская сила в ум перешла. Как быть, как быть? закрыл он дверь. - Жениться хочу, а, может быть, тело мое не хочет. Но некоторые очень поздно созревают. Может быть, и я созрею когда-нибудь.

Еще быстрее заходил Тептелкин в темноте по комнате.

Внизу, в разрушенном подвале, работники варили мыло. Сквозь щели пола пробивался едкий пар. На улице за запертыми воротами дворник, на тумбе, читал Тарзана, поднося книжку к глазам.