курили, освежаясь, несколько человек и среди них Андрей мой Кузьмич. Я тихо поздоровался. Они меня увидели еще издалека, так как сад был совершенно белый от цвету.
— Все возьмите, рубашку с тела возьмите! — выделился из общего гула настолько жалостный и в то же время злобный голос.
Я быстро спросил:
— Пьяные?
— Да нет, — пренебрежительно сплюнул Андрей Кузьмич, — когда б пьяные!..
А один из стоявших почти шепотом сказал для одного меня:
— Матвей Корнюхов.
— Да-а!.. — протянул новый голос. — Брюква-репа, одним словом. — Вспыхнувшая затем папироска осветила лицо кузнеца Григорьева.
А в это время Голубь просил расходиться:
— Граждане, довольно! Людям спать надо, люди на работу завтра пойдут.
Словно те люди, которым завтра идти на работу, сидят где-нибудь поблизости и, не вмешиваясь, ждут окончания сходки.
— Бедняк, ничего не поделаешь, — вздохнул уже не для меня, но в то же время и для меня голос, назвавший Матвея Корнюхова. Теперь я рассмотрел, что это Василий Гневушкин — помощник конюха.
— Ка-кой бедняк, — укоризненно протянул Андрей Кузьмич, — с каких пор бедняк?
— Ну, как же.
— А так же, что враг, а не бедняк!
— Враг не враг, а бедняк.
— Да не бедняк, тебе говорят. Три коровы у него было. Сволочь, а не бедняк!
Я понял, что речь идет о Корнюхове.
19 мая
Голубь рапортовал вот о каком положении.
На работу выехали все. Работа шла хорошо. Они с Кравченковым принимали бригадиров, давали распоряжения. Андрей Кузьмич приходил с докладом, что Корнюхов баламутит людей на поле. Корнюхов шел в ряду других посевщиков и, ругаясь в бога, бросал зерно издевательски небрежно. Когда ему сказали, — он матюкнулся в рифму: «Так перетак овес, — в господа, в гроб колхоз».
Мне не верилось, что Корнюхов так открыто мог ругаться. Дурак он, что ли?
— Э!.. У него от доктора бумажка есть, что он псих. Ему можно. И ничего не сделаешь, — объяснил Голубь.
Псих не псих, а брюквы засеял около десятины. Корова у него большая, а кроме того, телка погуляла. Никто и не знал, что у него еще телка.
— Андрея Кузьмича, — говорил Голубь, — мы не стали отсылать, хотя ты и говорил. Не стали потому, что он не пошел вслед за Корнюховым. А нам это особо интересно. То у нас против огородов были только те, у кого огородов нет, а то у нас будет сам «огородник».
— Правильно, — сказал я.
Вечером, рассказывал Голубь, народ по-обычному собрался в канцелярии. Подошел Корнюхов, и поднялась история.
— По какому праву отымаете огороды? А кто труды оплатит? — кричал он, думая, что последний довод — самый веский.
Голубь и Кравченков оказались в таком положении, что уже было бы нелепо говорить, что огороды не обобществляются. И на довод Корнюхова они ответили:
— Разочтем по трудодням, в точности.
— Это верно, — поддержала часть сходки во главе с Андреем и Тарасом Дворецкими. — Труд не должен пропадать.
— А все же отымаете? — голосил Корнюхов и, пользуясь своим документом, которого, между прочим, никто не видел, орал: — Все возьмите! Рубашку с тела снимите!
Но тут даже те, кто его поддерживал, пока он не доходил до таких слов, осадили его.
— Кто это возьми? Кто сними? — строго и настойчиво спросил дед Мирон.
Корнюхов зашел слишком далеко, и это пошло нам на пользу.
Марфа Кравченкова сказала:
— Бабы! У нас работы хватает? Хватает, бабы. А на кого вы свои труды покладаете? Кому напахали, насеяли столько? Чужому дяде? Черту лысому? Если ему, тогда, правда, нужно отдельно от колхоза еще хозяйство держать. Тогда разводите огороды! Поливайте, пропалывайте! Но если бабы на себя пахали, на себя работали, тогда нет, бабы! Тогда все это в одно место должно идти!
А Марфу бабы за детей любят.
— Но я тебе только самое хорошее рассказываю, — предупредил Голубь. — Нужно иметь в виду, что недовольства много.
* * *
Приходил Алексей, сын деда Мирона. Он уже в бригаде Тараса Дворецкого. После разговоров о том, что он, боясь работы, пошел на весну в письмоносцы, — парень готов разбиться в доску, чтоб только доказать обратное.
Он пришел с дельным предложением: на каждой об-мерянной делянке ставить колышек, на оттесанной стороне которого надписывать: столько-то га, столько-то соток…
Объяснив мне эту простую штуку с помощью карандаша, парень выпрямился от стола и, заложив карандаш в нагрудный карманчик, усмехнулся:
— Бабы подсмехают: «Адреса надписываешь». Что ж, адреса!
— Правильно, — сказали.
20 мая
Утром пришел Тимофей Корнюхов и попросил справку о том, что он действительно член колхоза «Красный луч».
— Зачем тебе такая справка? — спрашивает Голубь.
— В Доме крестьянина требуют, когда случается быть.
— Когда поедешь — тогда и возьмешь.
— Нет, дайте уж одним разом…
Стоит он, ухватившись за край стола, и почтительно смотрит на шлем Голубя. Но за этой почтительностью в глазах его и черных остриженных и подбритых усиках-мушках видна готовность шлепнуть этот серый засаленный шлем об землю и подкинуть выспитком!
— А ты, — говорит Голубь, — покажи сперва свою справку, что ты псих.
Все, кроме черных усиков, бровей и волос, на лице Корнюхова заливается густой краской.
— Нет у меня такой справки. Это все сплетни.
— Нет? Значит, ты в своем уме и памяти говорил тогда вечером?
— Я ничего и не говорил такого… — вдруг в упор заявляет Корнюхов. — Посмотрите протокол собрания.
— Ладно, — заявляет Голубь, — пока не представишь той справки, ничего тебе выдать не можем… До выяснения дела.
— Хорошо, — заторопился тот, — я справку представлю. То есть справки нет, — я — копию…
— Все равно, давай копию, — смеется Голубь.
Корнюхов поспешно уходит.
23 мая
Андрей Кузьмич на этот раз, чувствуя за собой вину, стремится не поговорить по душам, а чем только можно доказать, что он открестился и отказался от своей оплошности.
С видом мученика он приходит и спрашивает:
— Корову сейчас приводить?
Пользуясь присутствием нескольких «огородников», я разъясняю не столько ему, сколько всем им:
— Кто это тебе говорит — сейчас? Зачем ее приводить, пока у нас ничего не оборудовано? Тебе что надо понять, Андрей Кузьмич? А вот что: мы засеяли нынче двадцать три га кормовой брюквы. Но
