Читаем без скачивания Седьмая жена - Игорь Ефимов

– Нет-нет, никто не звонил… Но я напала на такую статью… Это просто поразительно, чтобы именно в такой момент… Рука провидения. Сейчас я вам прочту, и вы увидите… Это о замораживании зародышей… Эмбрионы под вечной мерзлотой… Новейший, но испытанный уже метод… Яйцеклетку берут от матери или от донора, оплодотворяют в пробирке и потом – в морозильник. Одну, вторую, третью – хоть десяток. Про запас. Конечно, не в простой морозильник, который на кухне. Нет – в специальный, в клинике, градусов на триста с минусом. И все проблемы решены! Теперь ты можешь не трястись за детей… Пусть они себе тонут, убегают, разбиваются на машинах, подхватывают неизлечимые болезни, стреляются, дают себя похитить – нам все нипочем. Мы идем себе в клинику, раздвигаем ноги, нам опускают куда надо замороженную горошину, и через девять месяцев получаем новенького ребеночка на замену. Конечно, все это настолько ново, что возникает много непредвиденных сложностей… Вот, например, вообразите такую ситуацию, когда…

Она не то чтобы располнела за те годы, что Антон не видел ее, но как бы сильно напружинилась – руками, щеками, бедрами, шеей, животом – да так и забыла расслабиться. Новая короткая стрижка – хохолок над лбом. Можно подумать, что парикмахер сверялся не с модным журналом, а с учебником орнитологии, глава – «Павлины». Она носилась кругами по замкнутому пространству гостиной, а муж-1-3 поворачивался за ней следом, манил пальцем из середины, уговаривал:

– Оля, Оля, угомонись, иди спать, ты две ночи не спишь уже, мы с Энтони подежурим, второй час ночи, а то представляешь – зазвонит телефон, надо будет что-то решать, что-то делать, а ты не в себе…

– Нет, подожди, ты слушай дальше, как одна богатая пара не могла родить нормально, и они заготовили себе штук пять эмбриончиков в пробирках, заморозили и уехали в Бразилию отдохнуть и набраться сил перед операцией, а там – такая беда! – попали в авиакатастрофу и погибли. И вот их родственники съехались делить наследство, а адвокат им и говорит: «Извините, у меня тут в пробирках пять прямых и законных наследников дожидаются». Те, конечно, в крик: «Какие это наследники? Сосульки незаконные! А вот мы их сейчас в джакузи окунем! Эскимо на палочке! На коктейли их пустить да распить за упокой души! В кастрюлю с супом! В заливное!» «Нет, – говорит адвокат, – так не пойдет. Мы сейчас объявили конкурс, и на такое дело довольно много добровольных мамаш записалось, которые готовы наследников вынашивать». И я тоже решила – пошлю заявление. Вот и адрес уже переписала, потому что мне хоть и за сорок, но я еще вполне могу, и опыт у меня большой, и дочку только что потеряла, так что мне должны быть какие-то льготы, если уж к замороженным эмбрионам столько заботы, то на живых-то должно что-то остаться, ты ведь мне разрешишь, Энтони, то есть нет – Харви, Энтони уже ни при чем, мы с ним пропустили свое время, не запасли, хотя он вообще-то возражал против чужих детей, но то против горячих, а на замороженных, наверно бы, согласился, потому что он чудный был парень – Энтони, когда-нибудь я вам о нем расскажу, как он все время за надежностью и безопасностью гонялся, так гонялся, что у всех кругом кости трещали от его безопасности и кровь из-под ногтей выступала, но это дело прошлое, сейчас у нас другие заботы, сейчас…

Она наконец дала увести себя наверх в спальню. Она упала на кровать ничком. Они осторожно сняли с нее туфли, укрыли пледом. Она затихла. Они уже выходили из комнаты, когда услышали, как она ясно и громко – и Антону почудилось, что она передразнивает его, того – двадцать лет назад, – сказала:

– Но почему, почему, почему? Почему из всех неприкаянных – именно ее?

Антон проснулся, когда занавески уже светились и раскачивали на своих волнах вздернутые саксофоны, клавиши рояля, трубы, барабаны, россыпи скрипичных ключей. Он вспомнил, что его уложили в пустовавшей комнате сына-1-2. Муж-1-3 лег в гостиной, у телефона. В доме было тихо. По стенам висели плакаты с портретами самозабвенно поющих, горестно потрясающих гитарами, сладко жмурящихся под софитами. Но и для семейных фотографий нашлось место. Вот Голда с братьями и кузенами. Дед и бабка Козулины. Сам хозяин комнаты в квадратной шапочке с кистью, болтающейся перед носом. Жена-1 около дымящейся туши барана. Не на том ли пикнике, где он впервые – за кустом, за кадром – целовался с будущей женой-2?

Антон поискал себя. Не нашел. Он попытался прикинуть, есть ли среди десяти его детей хоть один, у кого на стене нашлось бы место для отцовской фотографии. Разве что дочь-5-1… Как она плакала, когда узнала, что он уходит. Сколько ей теперь?

Он вернулся взглядом к старикам Козулиным. Кормилец миллионов собак и кошек стоял прямо, ничуть не по-стариковски, жеманно отставив правую ногу, и по снисходительной улыбке на его лице можно было легко догадаться, что камеру держит кто-то из внуков. Каким-то образом жена-1 не унаследовала от него ни высокого роста, ни скандинавской рыжеватости. Черные кудряшки, приземистость, птичья прыть – все от матери. Там, кажется, бродили татарские гены.

Антон на всю жизнь запомнил ту виноватую сердечность, с которой будущий тесть-1 встретил его тогда, в первый их приезд с Ольгой. Так вышло, что Антон стал объектом шуток – явился в дом в одном (левом) сандалете, а правый забыл в машине, потому что любил чувствовать педаль босой подошвой, – но мистер Козулин одергивал шутников и говорил, что тактичные хозяева виду бы не подали, а сами тут же скинули бы правый ботинок или туфлю – «вот так: раз!» – и делали бы вид, что все нормально, что просто мода такая пошла – хромать на правую ногу. Был он с виду ничуть не страшным, на дочь поглядывал с грустной и вороватой нежностью. У миссис Козулин лицо светилось ожиданием, будто вот-вот в любую минуту перед ней мог подняться театральный занавес, а какую покажут пьесу, уже неважно – она поверит, поверит всему.

– Что раньше – обедать или прокатиться по озеру на моторке?

– Прокатиться! прокатиться, пока еще светло!

Парусные яхты возвращались им навстречу, закончив сбою извилистую петлю, круг, синусоиду в волнах, доказав очередной раз тщету и ненужность всякого движения в пространстве. Все еще горячее, опасное солнце опускалось на невидимую за горизонтом Канаду. Чайки с безнадежным упорством гнались за позолоченным египетским зерновозом.

Мистер Козулин показывал свою империю. Нет, сам консервный завод отсюда не виден, он там, за этими холмами. Но вот к северо-востоку – трубы рыбообрабатывающей фабрики, которую он недавно купил. А в другую сторону – мясобойня. Нет, бойня еще не принадлежит ему, но они сотрудничают очень тесно. Озеро Эри на этом участке самое чистое, потому что ни фабрика, ни бойня практически не создают отбросов производства. Все идет в дело, все можно превратить в «Ужин для мурлыки», в «Рагу для бульдога» или – это новинка – в «Разборчивого подлизу».

Антон незаметно перевел бинокль вниз, на нос кораблика, на шезлонги, летевшие над волнами. Мелькнул распахнутый Ольгин халатик, загорелый холмик живота с нежным кратером посредине. Миссис Козулин наклонялась над дочерью, о чем-то расспрашивала, время от времени поднимала ее руку к лицу и терлась щекой.

Скучает ли мистер Козулин о России? Сказать по совести, нет. Ведь его увезли десятилетним. И даже не из России, а из Финляндии. Съездить посмотреть было бы любопытно, но ему почему-то отказывают в визе. Раз за разом. Впрочем, он догадывается почему. В годы войны он вел кое-какие дела с товарищами комиссарами в Архангельске. Абсолютно нормальные, честные сделки, но по тамошним перевернутым законам за это могли расстрелять. Сейчас эти товарищи комиссары – большие шишки. Наверное, им не хотелось бы, чтобы приехал свидетель их юношеских грешков. Смешно! Если бы он хотел насолить им, он дал бы материал американским газетам. Но зачем ему это нужно?

– Зато Ольга съездила год назад со студенческой группой. Как? она вам не рассказывала? О, у нее масса впечатлений. Она смотрела во все глаза, но, как водится у дочерей, видела только то, что превращало ее родителей в выдумщиков, злопыхателей и клеветников. Все я ей неправильно рассказывал, все врал. Ничего там нет перевернутого. И люди там чудесные, ходят на двух ногах, и порядки вовсе не такие казарменные, и кормят очень вкусно, и реки текут в правильные моря, и деревья покрываются листьями как положено, и поезда приходят по расписанию, а кошки и собаки как-то обходятся без дурацких консервов и выглядят очень довольными. Я, конечно, не спорил, только слушал и поддакивал. Что тут поделаешь! Я действительно должен был страшно раздражать ее. Всегда – с детства, сколько она себя помнит: прав, прав, прав. Кто это в силах выдержать? Теряйте, теряйте сандалию почаще, дорогой Энтони, дайте им посмеяться над собой, хромайте, спотыкайтесь. Девочке необходимо самоутверждаться. Разве так уж важно – на чем? Зато – представьте – она добралась и повидала моего брата!