Читаем без скачивания Горменгаст - Мервин Пик

Все это, господа и милостивые государи, является или должно являться хорошо Вам известным, однако, поскольку 77-й Граф пребывает ныне в возрасте восьми лет, я, как Распорядитель Ритуала и проч., и проч., каковое положение наделяет меня правом в любую минуту являться в любой класс по собственному моему усмотрению, дабы ознакомиться с методами, коими Вы внушаете юношеству многоразличные знания Ваши, уделяя особливое внимание воздействию оных методов на развитие юного Графа, счел необходимым вновь напомнить Вам об ответственности, на Вас возложенной.

Милостивый государь Смерзевот, я желал бы, чтобы Вы внушили преподавателям понятие о величии служения их, и в частности…

Тут Кличбор, челюсть которого вдруг обратилась в добела раскаленную наковальню, отбросил свиток и пал на колени, издав страдальческий вопль, пробудивший Смерзевота настолько, что ему удалось разлепить оба глаза.

— Это кто? — спросил он у Муха.

— Да Кличбор мается, — ответил карлик. — Можно я дочитаю?

— Почему бы и нет? — сказал Смерзевот.

Документ передал Муху Фланнелькот, разволновавшийся к этому времени до того, что ему стало невмочь усидеть на пепле: он уже видел, как Баркентин входит в его класс, видел, как гнусные глазки одноногой отвратности впиваются в чернила, так и стекающие с обитых кожею стен.

Мух выхватил бумагу из руки Фланнелькота и после упреждающего свиста, произведенного им с помощью соплеменных усилий пальцев, губ и трахеи, продолжил чтение. Свист получился таким пронзительным, что развалившиеся в разнообразных позах Профессора распрямились и сели, как один человек.

Мух читал быстро, слово слипалось у него со словом, и потому он прикончил эдикт Баркентина почти на одном дыхании:

…внушили преподавателям понятие о величии их служения, и в частности, внушили оное тем из них, кто смешивает ритуальную возвышенность служения своего с заурядной привычкой, уподобляясь предосудительным подлипалам, приставшим к скале Замка, или же пакостной повители, дыханье его удушающей.

Подписано от имени и по поручению Баркентина, Распорядителя Ритуала, Хранителя Обрядов и наследственного попечителя рукописей

Кто-то зажег лампу. Толку от нее, стоящей на столе, было всего ничего, но хотя бы грудь чучела баклана она осветила — правда, тускло. Нечто постыдное чудилось в необходимости зажигать ее в летний полдень.

— Если и есть на свете предосудительный подлипала, удушенный повителью, так это вы, друг мой, — сказал Перч-Призм Кличбору. — Вы сознаете, что весь этот документ обращен непосредственно к вам? Для старика вы слишком далеко зашли. Что вы станете делать, когда вас выставят, дружище? Куда пойдете? Есть на свете хоть кто-то любящий вас?

— А, будь оно все проклято! — заорал Кличбор с такой безудержной силой, что даже Смерзевот улыбнулся. То была, возможно, бледнейшая, легчайшая из улыбок, когда-либо оживлявшая на миг нижнюю половину человеческого лица. Глаза в ней участия не принимали. Глаза остались холодными, как блюдечки с молоком; лишь один из краешков рта приподнялся, как могла бы приподняться ледяная губа форели.

— Господин… Мух… — произнес Школоначальник голосом отсутствующим, как бы призраком уже угасшей улыбки. — Господин… Мух, …вирус… вы… этакий, где… вы?

— Сударь? — отозвался Мух.

— Это… был… Кличбор?

— Он самый, сударь, — ответил Мух.

— И… как… он… в… последнее… время?

— Боли мучают, — сказал Мух.

— Сильные… боли?..

— Желаете, чтобы я выяснил, сударь?

— Почему… бы… и… нет?..

— Кличбор! — крикнул Мух.

— Что, черт бы вас взял? — откликнулся Кличбор.

— Начальник интересуется вашим здоровьем.

— Моим? — удивился Кличбор.

— Вашим-вашим, — подтвердил Мух.

— Сударь? — переспросил Кличбор, вглядываясь туда, откуда доносился голос.

— Подойдите… поближе… — сказал Смерзевот. — Я… не… вижу… вас, …бедный… мой… друг.

— Я вас тоже, сударь.

— Протяните… руку, …Кличбор. Нащупали… что-нибудь?..

— Это ваша нога, сударь?

— Это… она… мой… бедный… друг.

— Да, это она, сударь, — сказал Кличбор.

— Вам… не… здоровится, …мой… бедный… друг?..

— Локализованные боли, сударь.

— Совсем… как… в… прежние… времена, …когда… вы… еще… были… честолюбивы… Когда… у… вас… имелись… идеалы, …Кличбор… Мы… тогда… все, …помнится, …возлагали… на… вас… большие… надежды… — Послышался жутковатый смешок, такой могла бы издать овсяная каша.

— Точно так, сударь.

— Кто-нибудь… все… еще… верит… в… вас, …мой… бедный… друг?..

Ответа не последовало.

— Ну… же, …ну… Не вам обижаться на судьбу. Выискивать… недостатки… в… сухом, …увядшем… листе… О… нет, …мой… бедный… Кличбор, …вы… стали… зрелым… человеком… Быть… может, …перезрелым… Как… знать? Мы… все… становимся… со… временем… только… хуже. А… выглядите… вы… все… так… же, …друг… мой?

— Не знаю, — сказал Кличбор.

— Я… устал… — сказал Смерзевот. — Что… я… здесь… делаю? Где… этот… вирус, …господин… Мух?

— Сударь? — мгновенно откликнулся карлик.

— Увези… меня… отсюда. Выкати… в… какое-нибудь… тихое… место, …господин… Мух… В… мягкую… тьму… — Голос его, по-прежнему пустой и невыразительной, но обнаруживший вдруг начатки жизни, возвысился до призрачной трели. — Выкати… меня… — Смерзевот уже кричал. — В… золотистую… пустоту.

— Сию минуту, сударь, — сказал Мух.

На миг показалось, будто в Профессорскую залетели голодные чайки, но то был лишь визг несмазанных колес разворачиваемого кресла. Фланнелькот, покопавшись в двери, отыскал на ней ручку и дверь широко растворилась. В коридоре теплился свет. Сначала на фоне его закружились витки дыма, чуть позже обозначился фантастический силуэт Смерзевота, напоминающий мешок, прилаженный поверх высокого, шаткого кресла, со скрипом выезжавшего из комнаты, походя на ожившие высокие козлы.

Визг колес стих в отдалении.

Прошло какое-то время, прежде чем тишина нарушилась. Никто из присутствующих не слышал прежде, чтобы Школоначальник кричал на такой высокой ноте. Она окатила их холодной дрожью. Никто, опять-таки, никогда не слышал, чтобы он говорил так долго и так загадочно. Страшно было подумать, что в нем кроется не одно лишь ничтожество, к которому все они давно попривыкли. Однако, в конце концов, голос Корка прервал задумчивое молчание.

— Вот сказанул, так сказанул, — произнес Корк.

— Да уж, удивил, клянусь всеми печалями, — поддержал его Перч-Призм.

— Интересно, а сколько сейчас времени? — проскулил Фланнелькот.

Кто-то разжег в камине огонь, использовав для растопки несколько оброненных Фланнелькотом да так и не собранных с полу тетрадей. Поверх них пристроили глобус, изготовленный из какого-то легкого дерева, и через пару минут он уже озарился, и континенты посыпались с него, и запузырился океан. Нацарапанная мелком на его цветной поверхности памятка о необходимости выпороть Хитрована ушла в небытие вместе с наказанием, ожидавшим мальчишку, поскольку Мулжар о нем так и не вспомнил, а Хитрован напомнить не потрудился.

— Подумать только! — сказал Цветрез. — Да если подсознание нашего Начальника не обладает самосознанием, можете называть меня полной бестолочью, ага!... полной бестолочью! Это ж надо, а?

— Сколько времени, господа? Ну, пожалуйста, господа, который теперь час? — взмолился Фланнелькот, собиравший с пола тетрадки. Все происшедшее так подействовало на его нервы, что подбираемые тетради то и дело вываливались из рук и снова падали на пол.

Господин Сморчик вытянул одну из огня и, держа за еще не обгоревший угол, помахал ею перед часами.

— На сорок минут опоздали, — сообщил он. — Теперь уж и не стоит… или стоит? Лично я, пожалуй, все-таки…

— Ага, и я! — вскричал Цветрез. — Если у меня в классе нет сейчас ни пожара, ни наводнения, можете называть меня безмозглым ослом, ага!

Должно быть, та же мысль забрела в головы большинства присутствующих, поскольку все они устремились к двери. Один лишь Опус Трематод остался лежать в своем ветхом кресле, уставя батонообразный подбородок в потолок, закрыв глаза и растянув кожистый рот в гримасе настолько же неосмысленной, насколько и томной. Несколько мгновений спустя, сухой посвист дюжины веющих, обметающих стены коридора мантий предзнаменовал поворот дюжины дверных ручек и появление Профессоров Горменгаста в их классах.

Глава двенадцатая

Облачный покров, растянувшийся от горизонта до горизонта, обездвижил под собою воздух, как будто земля и небо так крепко приникли друг к другу, что совсем лишились дыхания. Под створожившимся чревом этого слитного свода воздух, в котором по некоей странной причуде света чуялось нечто подводное, казалось, отпрядывал от костлявой спины Горменгаста в объемах достаточных, чтобы встревожить цапель, стоявших, подрагивая и наполовину утопая в облаках, на давно позабытой, мощеной камнем террасе.