в минувшую ночь, кто у него покупал алкоголь, и даже высказал догадку, кто, по всей видимости, является загадочным обладателем «белых штанов из Византии». Ларек находился неподалеку от дома, где проживали знаменитые рок-музыканты и, понятное дело, они были там частыми гостями.
...В дверь квартиры Влада настойчиво позвонили, прервав его античные купания.
А ровно в четыре часа и семнадцать минут два милицейских «бобика» доставили Юрия Ханаева, Александра Демина и Владимира Мостового в районное отделение милиции, что на улице Тверской.
Их сразу же поместили в «обезьянники». Публика там сидела шумная, пьяная, орущая и порой дерущаяся между собой. Если смотреть снаружи на все, что там происходит, то такая камера действительно напоминает клетку с обезьянами.
И теперь уже можно было сказать наверняка: концерт закончен. Началось следствие.
ххх
О, не раз и не два в те сутки вспоминал Влад дядю Алешу, Юркиного отца. Вспоминал самыми светлыми и чистыми словами благодарности.
А как же иначе? Кого же еще, как не дядю Алешу, он должен был благодарить за то, что тот провел с ним столько времени – тысячи часов! – за шахматной доской?
Игра в шахматы, как известно, это поединок с воображаемым соперником. Соперник-то реальный, во плоти – сидит напротив тебя. Но ты сражаешься не с ним, а с предполагаемым ходом его мыслей. Настоящие битвы ведутся не «на земле, а в воздухе», над доской: «Если я двину пешку на Е7, то он... А если я ударю его офицера, то он в таком случае...» Мастерство шахматиста оценивают по его способностям просчитывать наперед ходы соперника, гроссмейстер высшего класса способен верно просчитать игру на двенадцать, а то и на все пятнадцать ходов вперед.
Допросы в кабинете следователя в чем-то схожи с шахматной партией. Особенно когда у следователя еще слишком мало улик. Продолжая аналогию с шахматной игрой, скажем: тот следователь, который вел дело Юрки, Влада и Сашки, был подобен гроссмейстеру, играющему партии одновременно на трех досках.
Но у следователя было важное преимущество – кабинет, в который он вызывал каждого для очередного допроса. По крупицам, по словечку, по фразочке выуживал улики, на которых строил свою партию нападения.
А у Влада была одиночная камера в полуподвале, куда вскоре (как и двух его подельников) его перевели из «обезьянника».
В камере вверху – крохотное окошко, забранное металлической сеткой. Деревянные, обхваченные железными лентами нары пристегнуты к стене замком, лежать на них днем не полагалось. К одной стене приварен железный стул без спинки. В железной двери – круглое отверстие «глазка», задвижка которого находилась снаружи.
Ах, свобода! Неужели не выйти отсюда никогда?..
«Как же теперь жить в таком пространстве, где нет никого и ничего? Какие-то надписи нацарапаны на стенах теми, кто сидел в этой камере до меня. Их увезли отсюда в тюрьму. Потом был суд, лагерь...»
Следователь был одет в серый костюм, лицо имел самое неприглядное, незапоминающееся. Серость, ни дать, ни взять.
Он был спокоен, даже вежлив поначалу. Не кричал и не пугал. Но вел дело очень напористо. Владу порой казалось, что этот следователь в глубине души даже испытывает некоторое удовольствие, спортивный азарт: «Молодец, парень, хорошо играешь. Мне нравится. Но я все равно тебя обыграю, вот увидишь».
Да, Влад был перепуган. Но он понимал, что любое лишнее слово, любая фраза может стать роковой, будет стоить ему очень дорого.
Когда после первого допроса его завели обратно в камеру и за ним с тяжелым грохотом заперлась дверь, он сел на стул, крепко закрыл ладонями свои уши. Сидел, раскачиваясь взад-вперед. Но минут через десять-пятнадцать, собрался с духом, восстановил в памяти все сказанное им и услышанное от следователя, все тщательно взвесил в уме, пытаясь разгадать: где он соврал хорошо, а где плохо, где следователь соврал, а где говорил правду.
Его мозги работали даже отменней, чем во время лучшей из когда-либо сыгранных им шахматных партий. И словно не пил он вчера ничего, и не мутило его минувшей ночью.
Сколько человек они избили? Кажется, троих. Остальные убежали. Помнит ли Влад их лица? Практически нет. Первого, может, еще бы и узнал, а остальных – вряд ли. Сколько из них, пострадавших, обратились в милицию? Пока, если Влад верно угадал из слов следователя, – только один. Но какой из них?
– Юрий Ханаев утверждает, что вы ударили незнакомого мужчину кулаком в лицо... Александр Демин признал, что вы нанесли пострадавшему удар ногой в живот... Пострадавший N. доказывает, что...
Было ли в душе Влада раскаяние? Было ли какое сожаление? Сетовал ли на свою дурную головушку, из-за которой очутился в камере и может получить тюремный срок? Задумался ли на миг о тех людях, невинно избитых лишь потому, что они трое напились и решили покуражиться, излить свою злость за свои неудачи, показать друг другу свою удаль?
Нет, о таких высоких материях Влад тогда не задумывался. Душа ему в тот час была не нужна. Нужен был только ум, чтобы угадывать ходы соперника-следователя.
Было опознание. Влада завели в кабинет следователя вместе с тремя незнакомыми парнями приблизительно такого же возраста, что и он. Всех выстроили в ряд у стены. Затем в кабинет тихо вошел мужчина с разбитым лицом и, посмотрев на каждого из парней, указал следователю на Влада:
– Вот этот.
Нет, нет, все врет этот наглый следователь! Не говорил ничего такого Юрка! Молчит он, молчит в своей камере! И Сашка молчит тоже.
Но после опознания «играть» стало гораздо труднее. Впрочем, была одна спасительная соломинка: Влад точно помнит, что не бил мужчину, опознавшего его сейчас. Да, он участвовал в драке: стоял рядом, был готов ринуться, но не успел. Сашка нанес мужчине пару сильных ударов и сшиб его с ног. Тот отполз, поднялся и убежал.
Затем возникла долгая пауза – на допросы больше не вызывали. Впрочем, все и так было ясно. Сидя на железном стуле, Влад даже на миг забылся в легкой полудреме...
– Часы! Кто снял часы с пострадавшего S.? Арестованный Юрий Ханаев утверждает, что...
Все приняло самый грозный оборот с того момента, как следователь произнес это слово: ЧАСЫ. До сих пор речь шла о драке, уличной драке, пусть грязной, подлой – три на одного. Но все это еще было хулиганством, злостным хулиганством.
Бог ты мой!
