бреется, оробел при виде людей, которыми ему предстояло командовать.
Солдат качал насос, другой согнулся под струей, подставив ей голову и обнаженную спину. Когда он выпрямился, Мэтьюз увидел чересполосицу толстых шрамов – следы порки – и с отвращением отвернулся. Отец предупреждал, что в армию стекаются подонки общества, и Мэтьюз решил, что перед ним пример такого человеческого отребья. Другой солдат, почему-то в зеленом стрелковом мундире, увидел его выражение и ухмыльнулся. Мэтьюз понял, что его рассматривают и оценивают. Но тут появился наконец офицер, лейтенант; Мэтьюз с облегчением двинулся к нему и отдал честь:
– Прапорщик Мэтьюз, сэр. Прибыл с рекрутами.
Лейтенант с рассеянной улыбкой отвернулся и сблевал.
– О господи! – С трудом отдышался, выпрямился и снова повернулся к прапорщику. – Чертовски извиняюсь, дружище. Чертовы португальцы всюду кладут чеснок. Меня зовут Гарольд Прайс. – Прайс снял кивер, потер макушку. – Не расслышал вашего имени. Чертовски извиняюсь.
– Мэтьюз, сэр.
– Мэтьюз… Мэтьюз. – Прайс повторил фамилию, как будто она что-то означала, задержал дыхание из-за нового позыва к рвоте, перетерпел и медленно выдохнул. – Простите меня, дорогой Мэтьюз. Что-то сегодня желудок пошаливает. Не окажете любезность, не одолжите пять фунтов? На день, на два? Лучше гинеями.
Об этом отец тоже предупреждал, но Мэтьюз побоялся начать знакомство с отказа и прослыть скупцом. Он видел, что солдаты во дворе внимательно слушают, и гадал, не розыгрыш ли это, но что оставалось делать?
– Конечно, сэр.
Лейтенант Прайс удивился:
– Дружище, вы очень добры! Замечательно! Разумеется, я дам вам расписку.
– В надежде, что прапорщика убьют под Бадахосом?
Мэтьюз обернулся. Говорил высокий солдат, тот самый, с исполосованной спиной. Лицо у него тоже было со шрамом, придающим ему умное, даже насмешливое выражение, отнюдь не соответствующее голосу. Солдат улыбнулся. – Он всегда так поступает: берет в долг, надеясь, что кредитора убьют. Скоро, наверное, разбогатеет.
Мэтьюз не знал, что ответить. Солдат говорил ласковым голосом, но не добавлял «сэр», и Мэтьюз чувствовал, что ему отказывают даже в том небольшом уважении, которое положено его скромному чину. Он надеялся, что лейтенант вмешается, но Прайс с пристыженным видом надел кивер и улыбнулся человеку со шрамом:
– Это прапорщик Мэтьюз, сэр. Привел подкрепление.
Высокий человек со шрамом кивнул прапорщику:
– Рад вас видеть, Мэтьюз. Я Шарп, капитан Шарп. Как вас зовут?
– Билл, сэр. – Прапорщик вытаращился на Шарпа. Офицер, которого пороли? Он сообразил, что ответил не по форме. – Уильям Мэтьюз, сэр.
– Здравствуйте и добро пожаловать. – Шарп не любил утра, а именно это утро в особенности не сулило ничего хорошего. Сегодня Тереза уезжает из Элваша – ей предстоит проделать несколько миль через границу, к Бадахосу. Снова разлука. – Где вы оставили людей?
Мэтьюз нигде их не оставлял – всем распорядился сержант, – но указал за ворота:
– Снаружи, сэр.
– Ведите их сюда, ведите сюда. – Шарп насухо вытер волосы куском мешковины. – Сержант Харпер! Сержант Рид!
Харпер разместит рекрутов, а Рид, непьющий методист, внесет в список роты. Денек предстоит хлопотный.
Шарп торопливо оделся. Дождь на какое-то время перестал, но с севера по-прежнему дул холодный ветер и нес высокие перистые облака, которые обещали ненастный март. По крайней мере, батальон первым вошел в Элваш и первый разместился на постой, так что даже в виду Бадахоса, высившегося по ту сторону границы, солдаты жили в относительном комфорте.
Крепости стояли в каких-то одиннадцати милях друг от друга, на противоположных сторонах неширокой долины, но, несмотря на близость, отличались разительно. Бадахос – город, столица провинции, Элваш – ярмарочный городок, оказавшийся в центре обширных укреплений. Как ни велики были португальские стены, они меркли рядом с испанскими фортификационными сооружениями, преградившими дорогу на Мадрид. Шарп понимал: все это домыслы, но ему чудилось нечто зловещее в огромной крепости на востоке, а мысль, что Тереза отправляется за высокие стены и широкие рвы, пугала. Однако она возвращается к ребенку, их ребенку, а его долг – разыскать ее в нужную минуту и защитить.
Мысли о Терезе и Антонии внезапно оборвались, резко вытесненные нестерпимой, как тошнота, ненавистью. Его прошлое здесь, в Элваше, ненавистное прошлое. То же желтое лицо, то же подергивание, тот же гогочущий смех!.. Господи! Здесь, в его роте?
Глаза их встретились, и Шарп увидел наглую усмешку, которая граничила с полным безумием.
– Стой! – Сержант глянул на пополнение. – Нале-во! Смирно, ублюдки! Придержи язык, Смитерс, не то будешь вылизывать им конюшню! – Сержант молодцевато повернулся, подошел к Шарпу, щелкнул каблуками. – Сэр!
Прапорщик Мэтьюз перевел взгляд с одного высокого мужчины на другого.
– Сэр? Это сержант…
– Я знаю сержанта Хейксвилла.
Сержант гоготнул, показав редкие желтые зубы. По заросшему щетиной подбородку текла слюна. Шарп пытался сообразить, сколько сержанту лет. Не меньше сорока, может быть, сорок пять, но глаза по-прежнему как у хитрого ребенка. Они, не мигая, смотрели на офицера презрительно и самодовольно. Шарп понял, что Хейксвилл испытывает его нервы, поэтому отвернулся и увидел, что во двор, застегивая ремень, вышел Харпер.
Капитан кивнул ирландцу:
– Велите им стать вольно, сержант. Людей надо покормить и найти им место для сна.
– Есть, сэр.
Шарп снова повернулся к Хейксвиллу:
– Вы поступаете в эту роту?
– Так точно, сэр! – отчеканил Хейксвилл, и Шарп вспомнил, как пунктуален тот во всем, что касается воинского этикета.
Каждое движение, каждый ответ был доведен до совершенства, однако во всем угадывался презрительный вызов. Его невозможно вычленить, но он как-то связан с выражением этих детских глаз, словно под обличьем безупречного служаки таится мерзкий уродец, который выжидает и посмеивается оттого, что так ловко провел армию.
Лицо Хейксвилла скривилось в судорожной усмешке.
– Удивлены, сэр?
Шарпу хотелось убить его на месте, лишь бы не видеть этих наглых глаз, этого подергивания, этой ухмылки, не слышать скрипа зубов и гогочущего смешка. Многие пытались убить Хейксвилла. Шрам, эти страшные розовые складки на шее, появился, когда сержанту было двенадцать лет. Его приговорили к повешению за кражу барашка. Барашка Хейксвилл не крал. На самом деле он заставил дочку викария раздеться, держа возле ее шеи шевелящую языком гадюку. Девочка кое-как разделась, и когда Хейксвилл на нее набросился, завизжала. Викарий успел спасти дочь и решил, что проще и надежнее обвинить насильника в краже. Суд вынес приговор. Никто не пожалел Обадайю Хейксвилла, за исключением разве что мамаши, которую викарий, будь это в его власти, охотно удавил бы вместе с сынком.
Однако тот не подох. Его повесили, а он остался жить с растянутой тощей шеей и красным шрамом – отметиной от петли. Завербовался в армию и нашел здесь жизнь по своему вкусу.
Сержант потер шрам под
