— Здесь на целую милю нет ни одной живой души. А дальше все спят.
Эти слова только подстегнули ее. Он уже притащил ее назад в кухню, но невольно застонал, потому что Пенелопа локтем угодила ему под ребра.
— Поставь меня сейчас же! — изо всех сил завопила она прямо ему в ухо.
Борн не остановился, только подхватил со стола фонарь и отрубленную от стола ножку.
— Нет.
Пенелопа продолжала сопротивляться, но он держал ее крепко.
— И как ты намерен это осуществить? — едко спросила она. — Изнасилуешь меня здесь, в своем пустом доме, а потом вернешь к родителям слегка попорченную?
Он нес ее по длинному коридору, с одной стороны которого виднелись деревянные перила, отмечавшие площадку черной лестницы для слуг. В них Пенелопа и вцепилась изо всех своих сил. Он остановился, дожидаясь, когда она отцепится, и заговорил поразительно терпеливым тоном:
— Я не насилую женщин. Во всяком случае, если они не попросят меня об этом сами.
Услышав это, Пенелопа призадумалась. Ее сердце заныло. Ему на нее наплевать. Он ее не хочет. И ставит ее настолько низко, что даже и притвориться не желает. Изобразить интерес. Попытаться ее соблазнить.
Использует ее ради Фальконвелла.
А Томми разве нет?
Конечно, да. Томми заглянул ей в глаза, но увидел не их голубизну, а всего лишь синеву суррейского неба над Фальконвеллом. Конечно, он еще увидел в ней своего друга, но сделал свое предложение не поэтому.
По крайней мере Майкл повел себя честно.
— Это лучшее предложение, какое ты можешь получить, Пенелопа, — негромко произнес он, и она услышала в его голосе настойчивость. И поверь, это не самое ужасное, что я в своей жизни сделал.
Этим словам следовало бы прозвучать надменно. Или хотя бы бесстрастно. Но они прозвучали просто честно. И еще в них промелькнуло что-то такое... Пенелопа даже не была уверена, что расслышала это. Точнее, она просто не позволила себе это уловить.
Но перила все-таки отпустила, и Борн поставил ее на ступеньки.
Она в самом деле обдумывает это. Как сумасшедшая.
В самом деле представляет себе, каково это — выйти замуж за нового, странного Майкла. Да только не может она себе этого представлять. Не может даже начать думать о том, каково оно — выйти замуж за мужчину, который, не задумываясь, хватает топор и рубит на кусочки кухонный стол. И утаскивает вопящих женщин в заброшенный дом.
Одно тут несомненно — это никак нельзя назвать нормальным браком для светской женщины.
Пенелопа посмотрела ему прямо в глаза (благодаря тому, что он поставил ее на несколько ступенек выше себя).
— Если я за тебя выйду, моя репутация будет погублена.
— Главная тайна общества в том, что эта «гибель» не так ужасна, как ее пытаются представить. Ты получишь свободу, которая прилагается к погубленной репутации, а это не так уж мало.
Пенелопа помотала головой:
— Дело же не только во мне. Репутация моих сестер тоже пострадает. Если мы с тобой поженимся, им уже никогда не найти удачную партию. Общество будет думать, что их... так же просто втянуть в скандал... как и меня.
— Твой сестры — не моя забота.
— Зато моя!
Он вскинул бровь.
— Ты уверена, что в твоем положении можешь выдвигать требования?
Она уверена не была. Никоим образом. Но все равно расправила плечи, не желая отступать.
— Ты забыл, Что ни один викарий в Британии не сочетает нас браком, если у алтаря я скажу «нет»!
— И ты думаешь, будто в этом случае я не сообщу всему Лондону, что обесчестил тебя сегодня вечером?
— Да!
— Ты ошибаешься. История, которую я состряпаю, заставит покраснеть даже самых бывалых проституток.
Пока покраснела только Пенелопа, но все равно решила не сдаваться. Она сделала глубокий вдох и выложила свою козырную карту:
— В этом я как раз не сомневаюсь, но, обесчестив меня, ты лишишься последнего шанса на обретение Фальконвелла.
Он застыл. Ожидая его ответа, Пенелопа затаила дыхание.
— Назови свою цену.
Она выиграла!
Ей хотелось во все горло закричать о своем успехе, о том, что она победила этого непреклонного, непоколебимого мужчину — нет, настоящего скота. Но она удержалась благодаря остаткам инстинкта самосохранения.
— Эта ночь не должна повлиять на репутацию моих сестер.
Он кивнул:
— Даю слово.
Пенелопа плотнее сжала разорванные края платья.
— Слово печально известного негодяя?
Он поднялся на ступеньку выше и оказался совсем рядом, возвышаясь над ней в темноте. Усилием воли она сумела не отшатнуться, слушая его голос, полный опасности и обещания.
— Среди воров тоже существует понятие о чести, Пенелопа. А среди игроков — тем более.
Она сглотнула; его близость лишала ее мужества.
— Я... я не то и не другое.
— Чушь, — шепнул он, и ей показалось, что она чувствует его губы на своем виске. — Похоже, ты прирожденный игрок. Тебя просто требуется немного обучить.
Наверняка он может научить ее куда большему, чем она в состоянии вообразить.
Пенелопа выкинула эту мысль (и картинки, которые при этом возникали) из головы, едва он добавил:
— Мы пришли к соглашению?
Триумф улетучился, сменившись тревогой.
Жаль, что она не видит его глаз.
— А у меня есть выбор?
— Нет. — В этом слове не было никаких эмоций, даже намека на сожаление или чувство вины. Только холодная честность.
Он снова протянул ей руку. Широкая, плоская ладонь словно манила.
Если она его руку примет, все изменится. Все станет по-другому.
И пути назад не будет. Хотя где-то в глубине души Пенелопа знала, что пути назад в любом случае нет.
Удерживая разорванное платье, она вложила свою руку в его.
Он повел ее вверх по лестнице. Только фонарь слегка разгонял чернильную тьму, и Пенелопа невольно крепче цеплялась за Борна, жалея, что ей не хватает отваги отпустить его руку, идти за ним самостоятельно, не поддаться ему хотя бы в этой мелочи, но было что-то в этом их продвижении, нечто мистическое и темное, не имеющее ничего общего со светом, от чего она не могла заставить себя разжать руки.
На площадке он остановился и повернулся к ней. Глаза его оставались в тени.
— Все еще боишься темноты?
Напоминание о детстве выбило ее из колеи. Он отпустил ее руку, и Пенелопе не понравилось возникшее при этом ощущение пустоты. Ей словно не хватало его прикосновения. Он повернул ручку ближайшей двери и толкнул ее. Та открылась с долгим зловещим скрипом. Он заговорил прямо ей в ухо:
— Должен сказать, Пенелопа, что темноты тебе бояться ни к чему, но ты совершенно права, опасаясь того, что в ней может скрываться.
