Читаем без скачивания Повесть о бедных влюбленных - Васко Пратолини

Карлино спросил коротко и резко, словно выстрелил из револьвера:

— А сколько за беспокойство?

Они договорились и стали пить коньяк со льдом рюмку за рюмкой. Возвратившись домой, уже лежа в постели, Карлино подумал: «Ну, значит, Нези здорово струхнул, если надеется, что старуха даст себя запугать».

Желая убедить Синьору в том, что ему трудно уплатить наличными, Нези попросил неделю отсрочки. Ему; пришлось подписать векселя: старуха была настроена очень решительно, и другого выхода у него не оставалось.

Поначалу Карлино казался Нези верным козырем. «Конечно, старуха не бунтовщица, однако за ней водится немало грехов. Она ни за что не пойдет против фашистов. Но она может договориться с ними». Вот эта мысли и не давала ему покоя.

Карлино, думал Нези, чувствует себя как на аукционе: ждет, кто даст больше. Он два дня откладывал свой разговор с Синьорой, пока Нези не поднял плату до пяти тысяч. Но если старуха предложит ему шесть тысяч, Нези проиграл. Аукцион начался. Как можно было положиться на Карлино! «Стареешь, Нези, стареешь», — ворчал он и бил себя кулаком по лбу. Копошась в глубине угольной лавки, Отелло слышал, как отец ворчит и скулит, словно большой пес. Но пса этого Отелло больше не было жалко.

Нези думал: «Покойник» еще слишком свежий. Продать его — себе дороже».

Эджисто Нези спал спокойно. Но стоило ему открыть глаза, как его мозг начинали буравом сверлить страхи. Сегодня Карлино обещал перед работой зайти к Синьоре. «Они договорятся за мой счет», — поворот бурава. Другой поворот: «Они сдерут с меня шкуру». Третий поворот, причиняющим острую боль в затылке: «Ведь это — фашист. Кто заплатит больше, тот его и купит».

Фашист, совершивший три убийства, не ведает угрызений совести. Крики избиваемых дубинкой людей не производят на него впечатления. Но Нези не знает, что даже для фашиста существует приказ. Когда Карлино, расхваставшись, рассказал своим товарищам, какое дельце он хочет обделать, один из фашистских главарей заявил ему, что Синьора «священна и неприкосновенна». Вот тебе раз! Карлино живет напротив Синьоры, но он даже не подозревал о том, что она выплачивает фашистской федерации налог в сумме пятисот лир ежемесячно.

— Лучше вот что, — сказал командир. — В твоем районе есть один колбасник — Альфредо Кампольми. Он отказался сделать чрезвычайный взнос в нашу кассу. Ты не мог бы уговорить его? По-хорошему, конечно!

Свет разгоревшегося дня озаряет уже не только вершины холмов, но и равнину. Солнце с каждым часом припекает все сильнее. Оно ярко освещает луга в Курэ, врывается в дома и упорно хочет высушить последние струйки воды в реке Муньоне, по берегам которой пасутся стада.

Милена уже на ногах. Сегодня она начнет работать в колбасной. Касса установлена справа от входа, у стены,

за полукруглым барьером. Милена будет сидеть, словно под балдахином — спиной к полкам, заставленным консервными банками «Манфреди ди Колорно», у которых на этикетках алеет громадный помидор. Убирая с подоконника кувшин с молоком, выставленный с вечера на свежий воздух, Милена видит, как на заводе Берта сторож отворяет настежь ворота. Фабричные трубы уже дымят. Неподалеку — картонажная мастерская, где до прошлого года работала Аурора.

Для работы за кассой Милена сшила себе белый халат с вышитым воротником. Вчера вечером она была вместе с мужем в лавке и поняла, как действует механизм кассы. Все это для Милены пока еще только игра. Она приготовила книгу, которую будет читать в «мертвые часы» — от трех до пяти. В это время Альфредо обычно дремлет в комнате за лавкой. Предстоящая работа вызывает у Милены радостное беспокойство — так волнуются дети перед началом спектакля.

Милена — это мягкая глина, которой каждый нажим пальца может придать новую форму и выражение. Годы ее детства и юности прошли на виа дель Корно, и она прожила их, как невинная голубка, свившая гнездо на клетке льва. Из-под крылышка матери Милена вступила в жизнь робким и невинным существом. Теперь ее формирует Альфредо.

Милена будит мужа и подает ему в постель горячий кофе с румяными поджаренными гренками.

Солнце уже стоит высоко… Смолк утренний перезвон будильников. Отелло отпер угольную лавку. Кузнец почистил лошадь. Чтобы отворить дверь своей каморки, сапожнику пришлось столкнуть с порога серую кошечку. Карлино сказал матери, что сегодня он не пойдет на службу. Потом спустился в угольную лавку и сообщил Нези о том, что он взял Синьору под свое покровительство. Он даже вернул угольщику аванс в тысячу лир.

Нези оторопел, от злости у него перехватило дыхание.

— Из всех рыжих честным был только один — Христос. Да и тот подлец! — все время повторял он.

Отелло спросил, не болен ли он. Нези в ответ швырнул в сына пресс-папье.

Когда Карлино вошел в колбасную, Милена развлекалась тем, что, желая набить себе руку, выбивала на чеках — 0.00. Покупателей еще не было, и Альфредо замачивал на завтра вяленую треску: завтра пятница, постный день и день, когда в лавку заходят приезжающие в город фатторе. Альфредо вытер руки о передник и спросил:

— Чем могу служить, синьор бухгалтер?

Карлино дружелюбно болтал с Миленой. Они знали, друг друга с детских лет. В детстве Карлино, видя Милену у окна, делал вид, что хочет запустить в нее камешком. Девочке нравилась эта игра: она нарочно выглядывала из окна, чтобы Карлино ее попугал. Потом Карлино убежала в Фиуме, к Д'Аннунцио, об этом говорила вся улица. Ми-лена дрожала за. Карлино, как за «юного ломбардского разведчика» [15]. Впоследствии она избегала Карлино, потому что он «избивал людей», но в ее памяти сохранился образ, навеянный чтением романа «Сердце».

— К вашим услугам, синьор бухгалтер, — повторил Альфредо.

Карлино был мил и любезен. Он сказал:

— Оказывается, вы, синьор Кампольми, взяли себе жену с виа дель Корно! Вы похитили лучшего из наших «ангелов-хранителей»!

Но Альфредо не понравился такой комплимент.

— Что прикажете? — еще раз спросил он.

— Собственно, ничего, — сказал Карлино, вдруг став серьезным. — Я просто хотел кой о чем информировать вас.

В лавку вошла женщина, спросила сто граммов томатной пасты и пятьдесят — масла.

— Не угодно ли вам пройти сюда, синьор бухгалтер, — сказал Альфредо. Они заперлись в задней комнате.

Милена никак не могла представить себе, о чем они могут разговаривать. Потом подумала: он избивает людей. Сердце у нее сильно забилось, и, сама того не замечая, она вышла из-за кассы. Но тут в дверях показался Карлино. Альфредо шел следом за ним, глаза у него были мрачные, как в тот вечер, когда умер его отец.

Потом все время приходили и уходили покупатели, Милена и Альфредо ни на минуту не оставались одни. Покупатели словно сговорились: едва затворялась дверь за одним, тотчас являлся другой. Ручка кассы вертелась не переставая почти до часа дня. Альфредо избегал взгляда жены. Женщина, купившая пятьдесят граммов масла, шепнула Милене: «Скажите мужу, чтоб не ссорился с этими типами. Они сейчас в силе». Около двух опустили жалюзи, сели завтракать в задней комнате, и Альфредо сказал:

— Я отказался дать денег фашистам. Вот Карлино и приходил припугнуть меня. Они полагают, что я такой же податливый, как отец. А я ответил этому Карлино, что если им нужны деньги, пусть сами их зарабатывают. Правильно я поступил?

А Милена? Милена ответила:

— Ну, конечно. Мы ведь в поте лица добываем каждую копейку!

Неужели достаточно несколько часов посидеть за кассой в колбасной, чтобы из ангела превратиться в торговку?

— Ну, а он что? — спросила она.

— Он сказал, что мы еще встретимся. Но теперь не двадцать первый год! Теперь они уже не избивают людей. Главное — проявить твердость!

Они позавтракали. Поцеловались через стол. Потом Альфредо растянулся на койке, а Милена, забыв о своей книге, воспользовалась этим, чтобы подсчитать утреннюю выручку. Она еще ничего не знала о валовой и чистой прибыли. На минуту ей показалось, что вся выручка составляет их доход. Едва муж встал, как она спросила:

— Во что нам обходятся сто граммов кровяной колбасы?

Но вместо того чтоб ответить ей, Альфредо сказал, что он передумал: лучше заплатить столько, сколько фашисты потребовали. И даже надо поскорее подать заявление о приеме в их партию.

Глава шестая

«Портрет дамы». Дощечка с этой подписью еще сохранилась на рамке. Но сейчас в рамку вставлена картинка с видом на Висячий мост у Кашинэ. Синьора купила ее у продавца случайных вещей, торгующего на ступеньках здания суда. Этот мост вошел в историю — на нем был убит фашист Джованни Берта, отец которого владеет заводами в Курэ. После этого картина приобрела ценность. Синьора повесила ее над комодом. На комоде теперь стоит вентилятор, который проветривает все углы комнаты. Как это ни странно, но Синьора за последний месяц точно расцвела. Голос стал звучать по-человечески (теперь не одна только Джезуина понимает ее); по временам руки у нее как будто розовеют, словно кровь вновь пульсирует в них. Черные круги под глазами тоже стали меньше, и если раньше они наводили на мысль о смерти, то теперь оставляют впечатление безудержной порочности. Достаточно уж этих признаков, чтобы предположить, что ее здоровье улучшилось. Отделение слюны стало почти нормальным, уменьшилась бессонница, и температура не поднимается выше тридцати семи; последний анализ крови дал хороший результат. Врач должен был признать, что в состоянии здоровья его пациентки произошло «непредвиденное улучшение». Но больше всего улучшилось моральное состояние больной. Оно поднялось выше флюгера на Палаццо Веккьо, подтверждая, что для Синьоры наступили хорошие времена. Впрочем, Синьора никогда не сомневалась, что к ней вернется душевное спокойствие, что она вновь изведает острый вкус мести и сладость наслаждения. Месть носила имя Нези, а наслаждение звалось Лилианой.