Ответ был отрицательный. Они признали, что все остальное в порядке. Работы оценивались по стобалльной системе; и Радченко, засвидетельствовав своим авторитетом человека «оттуда» — с родины языка, что слово «целенаправленный» вполне приемлемо для современного словоупотребления, спросил, не будет ли у членов комиссии возражений, если моей работе будет выставлена оценка «100». Возражений не последовало. Тем же кончилось и обсуждение работы Ю. Кривцова. Других «сотен» не оказалось. Результаты деятельности экзаменационной комиссии были отправлены в комиссию мандатную, которой и надлежало принять решение о моей работе в ЮНЕСКО.
Новости эти я (с учетом моего нежелания покидать посольство) расценил как удручающие.
Вскоре последовало приглашение предстать перед мандатной комиссией.
Комиссию возглавлял директор департамента публикаций ЮНЕСКО Делавне, вокруг него расположилось целое созвездие чиновников рангом пониже. Подчеркнуто вежливый прием, комплименты моему французскому языку, прочее протокольное обрамление, которое закончилось скользко-сладеньким поздравлением с успехом на экзаменах и… сообщением о занесении меня в список-резерв ЮНЕСКО. Вот уже и тянется ко мне готовая для трепетного прощального пожатия рука директора.
Ситуация неожиданная.
— Какой список, какой резерв?
— Так это на случай всякой возможной временной работы. Случись, например, Генеральная конференция или что-то текущее. Мы направим вам приглашение. Вы нам понравились, и мы не хотели бы терять вас из виду.
Во мне возникает вихрь противоречий. Кажется, сбывается то, на что я уже перестал и надеяться: есть шанс пустить ЮНЕСКО побоку и продолжить работу в посольстве. Но, с другой стороны, разве допустимо такое обращение с кандидатом из нашей страны. Пока еще совсем спокойно я заявляю:
— Господа, я не безработный, я сотрудник советского посольства и не ищу от вас никаких милостей, тем паче временных подработок. Прошу вас ни в какие листы ожидания меня не включать. Меня интересуют результаты моего экзамена.
— Нет, это мы вас просим не отказываться…
— Оставим это. Каковы результаты моего экзамена? Я имею право знать это.
— Удовлетворительные, но просим…
— Сколько баллов?
— Особенно хороша работа по правовому тексту. У вас, видимо, специальное юридическое образование, не так ли?
— О моем образовании сказано в анкете. Какой у меня балл?
— Высокий, но мы не обязаны давать отчет.
Атмосфера накаляется.
— Пусть так, тогда какие претензии по экзаменам?
— Дело не в претензиях по экзаменам.
— В чем же?
— Ну, вот вы не знаете английского языка, а у нас много документов на английском.
— Вот ваше приглашение на экзамены, господа. Вы знали, что я английским не владею, и никаких оговорок не сделали. Покажите мне положение Устава, из которого было бы видно, что знания двух рабочих языков организации — русского и французского — недостаточно для того, чтобы быть принятым на работу в ней.
— Молодой человек, вы забываетесь…
— Я хочу информировать Москву о причинах, почему мне отказано в работе.
— Мы письменно охарактеризуем вас Москве как прекрасного профессионала, если хотите, мы скажем это и вашему послу…
— Я не нуждаюсь в ваших характеристиках, я хочу знать ответ на мой вопрос.
— Ну, так знайте одно, — выходит из себя Делавне, — у вас нет и не будет пути в ЮНЕСКО!
Я встаю.
— У меня последняя просьба. Но настоятельная. Сообщите мне это ваше решение письменно. Вы письменно пригласили меня на экзамены. Так же письменно прошу дать ответ с обоснованием вашего решения, любого, какое вы сочтете необходимым. Прощайте.
Задачу, конечно, я навесил на секретариат непростую: одно дело отказать устно, другое — подписать бумагу, которая действительно должна была войти в противоречие с Уставом.
Мчусь на крыльях в посольство.
Я доложил, что задание выполнено, выполнено как предписывалось, т. е. экзамены сданы хорошо, но на работу я не принят по причинам, от меня не зависящим. Для меня это наилучший результат: я свободен и, значит, смогу продолжить работу в посольстве. Мои друзья в посольстве тоже удовлетворены и обещали договориться с Виноградовым, как все это получше сообщить в Москву. Но уже через пару часов в изменившемся настроении все тот же В. Ерофеев рассказал мне, что дело оборачивается непредвиденным образом. Кеменов, с которым провел разговор Виноградов, категорически воспротивился идее закрыть эту историю. Для него это оказалось уникальной возможностью дать бой Эвансу по кадровым вопросам. Случай был идеальным: необъективное отношение к кандидату было вопиющим. К тому же на носу очередное заседание Исполнительного совета ЮНЕСКО.
Увы, перед этим аргументом вынуждены были склонить голову те, кто пытался сохранить меня на работе в посольстве.
И бой был дан. Бой, видимо, серьезный.
Несколько недель спустя посольство давало прием по случаю закончившейся сессии Исполсовета. Много людей. Кто-то из наших подошел ко мне.
— Юра, тебя усиленно ищет какой-то господин. Он сейчас в Зеленом зале. Очень хочет повидаться.
Отправляюсь в Зеленый зал. Боже правый! Так это же Делавне — тот самый председатель мандатной комиссии, который навсегда распрощался со мною. Он в высшей степени любезен и сразу переходит к главному:
— У нас возникла небольшая неясность насчет порядка приема вас на работу в ЮНЕСКО. Нет-нет, чисто техническая. Как вам будет удобно оформить поступление в нашу организацию: из Москвы или из Парижа, где вы работаете сейчас в посольстве? Это, конечно, деталь, но все-таки оплата багажа, билетов. Мы хотели знать, как вам будет угодно. Это ваше право…
— Из Москвы, господин Делавне, из Москвы. Я съезжу в отпуск, и потом, дом-то мой там…
— Очень хорошо. Мы так и поступим, не позднее завтрашнего дня все необходимые документы будут у вас. Да! Чуть не упустил: 1 ноября открывается сессия Генеральной ассамблеи ЮНЕСКО. В Дели. Мы очень рассчитываем на вас.
— Буду, буду, непременно буду.
Судьба! Но никогда не надо спешить жаловаться на нее, особенно когда тебе всего двадцать шесть лет.
Поезд уносил нас с женой на Родину в отпуск перед тем, как начнется новая страница нашей жизни. Вдвоем. Впрочем, вдвоем ли? Совсем скоро, в середине сентября, у нас появится дочь Наташа — наше самое ценное приобретение, сделанное в первый год жизни в Париже. Видимо, Наташа через работу родителей впитала в себя интерес ко всему, что могло быть связано с культурой, включая и творческую жилку. Она окончит с отличием тот же МГИМО, что и мы с женой, переведет пару повестей французских писателей, сложный философский опус Луи Арагона и книгу воспоминаний Жискар д’Эстена. Затем увлечется политологией и защитит диссертацию. Но вскоре, оставив эти занятия, каждое из которых могло стать делом жизни, создаст нечто такое, о чем она, оказывается, мечтала с детства, — детский персонаж — девочку под именем Клепа. Это уменьшительное от Клеопатры — дочери Солнца.
