Ее героиня была занята почти без перерывов все первое действие — сорок пять минут. Во втором действии у нее были еще и танцы — три штуки.
Перед вторым спектаклем, в час дня, массовки водила Снегурочка, а Эмма обедала бутербродами и чаем из термоса. Поролоновый панцирь черепашки скоро пропах потом, его приходилось сбрызгивать духами. Девочки-соседки по гримерке звали Эмму не иначе как «Ниндзя».
Перед третьим спектаклем она опять надевала кирасу и шлем: «Здравствуйте, дети! Вы хотите пройти в сказочное королевство? Я — стражник у ворот!»
Отыграв в третий раз, она долго лежала на диване, не переодеваясь, а только отстегнув панцирь.
Иногда — через два дня на третий — у нее бывал и вечерний спектакль. Правда, в нем она была занята совсем мало.
В спектакле для старших школьников «Шли солдаты» она играла девушку, которую убили в самом начале войны, в начале первого действия. Тем не менее — согласно изощренной задумке постановщика — все убитые по ходу действия герои не уходили со сцены, а помещались на первом плане, на «скамейке мертвых», и там сидели, глядя в зал, воплощая, таким образом, некую режиссерскую идею.
Эмма сидела. Час, потом антракт, когда можно выпить чаю и согреть ноги, а потом второе действие — сорок минут.
Никогда прежде — а она играла эту маленькую роль уже два года — время на «скамейке мертвых» не было для нее тягостным или потерянным. Она слушала «живых» партнеров, проживала свою — убитой девушки — судьбу, печально смотрела поверх голов, не замечая ни сквозняков, ни боли в спине, ни «дырок» в спектакле.
Теперь — может быть, виновата усталость? — минуты безропотного сидения лицом к залу превратились в часы. Эмма не могла думать о роли. Не могла сосредоточиться. В ушах звенела «Плясовая» из дневной сказки; тесная гимнастерка мокла под руками, а ноги в больших кирзачах мерзли, и ледяной сквозняк, завсегдатай сцены, лизал разгоряченную спину, обещая в будущем боль и болезнь.
Зачем я здесь, думала Эмма.
Ее товарищи по несчастью, партнеры, убитые позже, думали примерно то же самое. Впрочем, они, в отличие от Эммы, бунтовали против «некроромантической» режиссерской находки с самого начала репетиций.
Чтобы отвлечься, Эмма принималась вспоминать стихи — серьезные, патетические, чтобы сохранить нужное выражение на лице. Вместо этого вспоминались театральные байки — и не раз и не два улыбка, глупая и преступная, пыталась развести ее губы к ушам, и чем сильнее Эмма напрягала мышцы, пытаясь сдержать ее, тем нахальнее из груди лезло хихиканье, и даже «мертвые» партнеры косились на нее с удивлением.
Тогда она начинала думать о другом… о печальном, чтобы прогнать улыбку. Думала о своей маленькой квартирке, об одиночестве. О том, что ей тридцать пять, она играет мертвецов и черепашек и больше ничего никогда не сыграет…
Тогда ее лицо делалось серьезным и печальным, сообразно моменту. Вместо веселости приходила тоска, от которой хотелось все бросить, дождаться затемнения и уползти за кулисы…
Однажды в антракте «Солдат» Эмма не выдержала и подошла к помрежу:
— Не могу сидеть второе действие. Простыла. Умираю. Можно, домой пойду?
Помреж знал Эмму десять лет. Глаза его слегка округлились:
— То есть? В первом действии сидела убитая Анна, во втором — смоталась?
— У меня елка, — сказала Эмма. — Я в одном составе, потому что Катька на гастролях. Если я возьму больничный, кто будет играть?
— Как — больничный? — растерянно спросил помреж. — Какой-такой больничный? Кто будет елки играть? Ну, Эмма, не ожидал от тебя такой подляны…
Глядя в его возмущенные глаза, Эмма поняла, что следует почувствовать себя малодушной предательницей. Но — наверное, от усталости — не почувствовала ничего.
Новый год прошел, как не бывало. Эмма едва досидела перед телевизором до двенадцати, глотнула шампанского и тут же упала спать на диване; будильник заведен был на восемь утра — назавтра, как обычно, был назначен десятичасовой спектакль…
На Рождество позвонила Иришка. Эмма обрадовалась.
В разговоре время от времени всплывало воспоминание о «классном вечере»; о Ростиславе Викторовиче Иришка тактично молчала. Такая тактичность была не в Иришкиных правилах, и Эмма ждала подвоха.
Дождалась.
— Кстати, — сказала Иришка небрежно, когда разговор о том, как прошли зимние праздники, исчерпал себя. — Ростислав Викторович просил передать тебе — со всеми прошедшими и наступающими… Кстати, триста тринадцать ноль три ноль пять, можешь позвонить и в ответ поздравить.
Эмма не нашлась, что сказать, кроме вялого «Спасибо».
* * *
Мальчика она заметила дня за три до окончания елок. Мальчик ходил на каждый спектакль — в десять, в час и в четыре; когда отыграли последнюю, «зеленую» сказку, полную экспромтов, взаимных розыгрышей и подначек (бедный драматург! Какое счастье, что он этого не видел!), когда выпили положенное количество водки и Эмма, едва держась на ногах, вышла на вечернюю улицу, синюю от снега, неба и фонарей — мальчик обнаружился возле главного входа, одинокий, понурый, катающийся взад-вперед по одной замерзшей длинной луже, туда-сюда, как маятник.
— Ты кого-то ждешь? — спросила Эмма.
— Бабушку, — сказал мальчик. — Она в этом театре гардеробщица.
— А я в этом театра актриса, — зачем-то сказала Эмма.
Мальчик посмотрел на нее внимательнее, но не узнал.
Десять раз смотрел спектакль — и не узнал Эмму без панциря, без кирасы, без грима Черепашки!
— А я тебя видела, — сказала Эмма, чтобы сгладить неловкость. — Ты несколько раз на спектакль ходил. Что, так понравилось?
Мальчик мрачно покачал головой:
— Не-а…
— А зачем же ты смотрел так часто? — удивилась Эмма.
— Я все думал, что Кощей победит, — нехотя признался мальчик. — Что они его побеждают-побеждают… А потом он возьмет и победит. Хоть один раз.
— Зачем? — спросила Эмма после долгой паузы.
Мальчик посмотрел исподлобья:
— А он мне нравится.
* * *
Елки кончились. Эмма получила премию и отгулы. Первый день отдыха был сладок, второй — скучен; на третий день Эмма поняла, что неотвратимо сползает в депрессию.
Так бывает, когда, напрягая все силы, стремишься к цели. Мечтаешь об отдыхе — но, когда цель исчезает, когда на ее место приходит пустота, — тогда только ты понимаешь, как счастлив осел с грузом на спине и охапкой сена перед носом.
Борясь с депрессией, Эмма убирала в квартирке. Гуляла в парке, делала гимнастику, звонила приятелям; несколько раз подолгу болтала с Иришкой. О Ростиславе Викторовиче не было сказано ни слова.
Снова наступили будни. Снег то выпадал, то таял, оставляя на улицах глубокую грязь. На свалках, возле мусорных баков, валялись трупы елок.
Эмма ждала весны.
* * *
— Алло!
— Да?
— Это Ростислав Викторович?
— Да, это я.
— Здравствуйте. Меня зовут Саша. Мне ваш телефон дал один мальчик из сто первой школы… Я вот по какому вопросу… можно?
— Да, я слушаю.
— Я хочу, в общем, я… Я хотел бы… Короче говоря, ну… Я знаю, что вы даете уроки математики. Мне надо математику… подтянуть. У меня сейчас нет денег, но я заработаю. Скоро. Можно, я вам буду иногда звонить и спрашивать… ну… если с ответом не сходится?
— Погоди… Сколько тебе лет?
— Двенадцать. В шестом классе.
— А сколько у тебя по математике?
— Ну, когда как. Когда три, когда четыре… Я математику люблю. Только мне надо подтянуться.
— Гм, понимаешь, Саша… Я вообще-то с ребятами постарше занимаюсь. Перед поступлением в институт. Вот если бы ты был в одиннадцатом классе или хотя бы в десятом…
Молчание. Сопение в трубке.
— Саша?
— Значит… мне нельзя?
— Погоди-погоди… Расскажи о себе вообще-то. Вот ты сказал, что денег заработаешь…
— Да. Я машины мою.
— А как твоя мама на это смотрит?
— А она не работает. У нее инвалидность.
— Понятно… А отец?
— Нету.
— Так… А зачем ты хочешь заниматься математикой? Почему не чем-нибудь другим?
— Ну… Мне нравится. И, говорят, в политехнический надо математику сдавать, а я технику люблю. И там конкурс маленький.
— А ты хочешь обязательно в институт?
— Ну, на вечерний. Нельзя, что ли?
— Можно… Хорошо. Так. Давай по порядку. Чем ты хочешь — конкретно — чтобы тебе помог?
— Объяснить… У нас математичка непонятно объясняет.
— Да? Гм… Может быть, это ты не очень внимательно слушаешь?
— Нет. У нас на уроках почти никто не понимает. Уже потом — кто как. Вот у моего соседа есть отец, который в математике сечет, так он объясняет… И я у него списываю… Иногда…
Молчание.
— Ну, Саша, ладно… Давай попробуем. Только я ведь не всегда свободен, ты уж извини, у меня не так много времени…
