захотят идти домой после школы, даже если земля промерзла, а воздух был горьким. Они бы искали меня. И хотя я никогда ни на что не давил, они знали, кто я и что делаю. И я ненавидел каждую частицу той репутации, которую себе создал.
«Но, блин, когда ты вырыл такую глубокую яму, как, черт возьми, ты должен был выбраться обратно, если не догадался прихватить с собой лестницу?»
«Хотя никогда не поздно все исправить».
«Просто воспользуйся своими сбережениями. Возьми достаточно, чтобы заплатить то, что ты должен заплатить».
«Не ходи туда. Не ходи в «Яму». Ты можешь измениться».
Я выдохнул и кивнул сам себе, внезапно готовый в свой двадцать первый день рождения открыть новую, свежую страницу в истории своей жизни. Я не пойду в «Яму». Не буду пичкать своих бывших одноклассников и нынешнюю волну старшеклассников своей отравой. Я буду лучше.
Резко встав, я решительно направился в свою комнату, затем опустился рядом с кроватью и стал ощупывать нижнюю часть каркаса кровати, пока не нашел конверт.
Из моих легких вырвался жалкий, напряженный звук, прежде чем я произнес:
— Какого черта?
Как будто моему мозгу требовалось несколько секунд, чтобы собраться с мыслями, я уставился на плоский конверт — слишком плоский, чтобы в нем было столько денег, сколько у меня там было, — переворачивая его трясущимися руками, в то время как мое сердце учащенно забилось в тревожном, неровном ритме.
— О нет. Вот черт… — Я разорвал бумагу, открывая то, что уже знал. — Нет, нет, нет, нет… нет! Где они?!
Я выронил конверт, запустил руки в волосы и крепко потянул за пряди, пытаясь успокоиться из-за бешено колотящегося сердца.
— Они были здесь. Куда, черт возьми, они делись?!
Только вчера вечером отложил сто долларов, и теперь почти девять тысяч долларов, которые я копил в течение многих лет, исчезли. Мой разум спотыкался сам о себя, пытаясь осмыслить происходящее.
«Ты знаешь, куда делись деньги».
Мне не хотелось верить в то, что я знал, что это правда.
«Но ты знаешь, что это правда».
— Блядь…
У меня перехватило горло, и я облокотился на шаткий каркас кровати, зажав рот тыльной стороной ладони. Глаза слезились, нос горел, но я не мог позволить себе поддаться слезам, которые мне отчаянно хотелось выплеснуть.
— Мама! — Я встал с кровати и ворвался через дверь в затхлую гостиную, чтобы найти ее на ее обычном месте, распростертой на диване. — Мам, ты была в моей комнате?
— А? — приоткрыла глаза мама, чтобы посмотреть на меня.
— Ты была в моей комнате? — Я выговаривал каждое слово, сквозь стиснутое паникой и отчаянием горло.
— Я… я не знаю, Солджер. Наверное. А что?
— Ты что-нибудь брала? — спросил я. Мои руки неудержимо дрожали. Зубы стучали, как будто я замерз, несмотря на то, что огонь лизал мои вены и щеки.
Она отвернулась и посмотрела на разорванную подушку у своей головы.
— Мама! Ты заглядывала ко мне под кровать?! Ты что-то взяла у меня?!
Ее молчание сказало мне все, что я хотел знать.
— О Боже!
Мои глаза наполнились слезами, и я поднял руки к волосам. Уставился вниз на ее обмякшее тело, качая головой и делая один, два, три шага назад.
«Что, черт возьми, мне теперь делать?»
«Как, твою мать, мы вообще отсюда выберемся?»
Я задыхался, захлебываясь от ослепляющей паники, которой не испытывал никогда в жизни. И знал, что нам нужно убираться к чертовой матери из этой адской дыры. Нам нужно было уехать, если была хоть какая-то надежда на то, что нам станет лучше и мы сможем изменить ситуацию к лучшему. И мама отняла у меня — у нас — все до последней крупицы надежды на это. Она забрала все до последнего пенни, которые я скопил, — и ради чего? Больше наркоты?
«Срань господня, неужели ей этого было недостаточно?»
Злой и расстроенный, я крутанулся на пятках и направился к ее сумке, стоявшей на полу возле заваленного стола. Потом опустился на колени и впервые открыл ее, не заботясь о том, видит она или нет.
— Что ты делаешь?! — взвизгнула мама, как маленький испуганный зверек, и вскочила с дивана. — Убирайся оттуда! Что ты делаешь?!
Там было четыре полных пузырька с таблетками. Целых четыре больших пузырька. Я покачал головой, вытаскивая их все, и медленно встал, глядя на маленькие розовые таблетки сквозь полупрозрачный оранжевый пластик.
— Отдай их мне! — схватила меня за руку мама, но я был слишком силен, слишком высок, и ей не удалось отобрать у меня пузырьки. — Ты, чертов ублюдок! Отдай их!
Чувствуя себя одновременно сильным и беспомощным, я легко стряхнул ее с себя и бросился к двери, сказав:
— Нет.
— Солджер! Стой! Они мои, ты, кусок дерьма! Они мои! — плакала мама, умоляла и просила. — Куда ты идешь?! Что ты собираешься делать?!
— Что я собираюсь делать?! — Я оглянулся через плечо, с яростью глядя на женщину, которая имела наглость привести меня в этот гребаный мир двадцать один год назад, и покачал головой. — Я пойду спасать твою задницу. Как всегда, блядь, делаю. И, может быть, только может быть, однажды ты поблагодаришь меня за это.
* * *
— Эй, чувак, я направляюсь в «Яму». Подумал, может, ты захочешь приехать, — сказал я по телефону, ведя свою раздолбанную машину по темным улицам, едва освещенным тусклыми фонарями, нуждающимися в новых лампочках.
— А, черт, не знаю… Джессика хотела, чтобы я поехал к ней сегодня вечером, а мама сказала, что у нее есть для меня кое-какие дела на завтрашнее утро.
Билли нравились его наркотики — очень нравились, — но он, по крайней мере, все еще справлялся со своими обязанностями. Это было единственное, что я мог ему дать — больше, чем я мог сказать о своей матери.
Пока что.
— Скажи Джессике, чтобы встретила нас там.
— Чувак, ты же знаешь, что она ненавидит «Яму». Ей не нравится, когда я под кайфом.
