кабинетике или балагурит с хорошенькими студентками, которых в пединституте масса, вечером же, надев тренировочный костюм, бегает у себя в Тропареве трусцой. За ним вдогонку мчатся его любимые псы — старая Каштанка и кобелек Вьюн.
Жуков вздохнул, умакнул перо и продолжал писать:
«А вчера был мне выговор. Бригадир велел отвезти картошку в хранилище, а я лошадь плохо запряг — никак не научусь, — по дороге она распряглась и убежала на конюшню. Остался я горевать на досуге, сам чуть не околел от стужи и всю картошку поморозил. Теперь грозят вычесть у меня ее стоимость из зарплаты. А на неделе хозяйка велела мне слазить в подпол, достать сметаны и молока, а там темно и сыро, с непривычки я все перебил и разлил. Неудобно получилось, и бригадирова жена ругалась. Местные на работе надо мной насмехаются: какой же, говорят, ты профессор, если и силос толком заложить не умеешь. Спать мне велят в сенях, а когда ребенок ихний плачет, я и вовсе не сплю, никак к этому не привыкну.
Милый Константин Макарович, сделайте божескую милость, отзовите меня отсюда, нету больше никакой моей возможности… Кланяюсь Вам в ножки и буду вечно бога молить, вызволите меня из этой деревни, а то помру…»
Жуков покривил рот, потер своим черным кулаком глаза и всхлипнул.
«Я согласен на любой учебный план, не буду возражать против самого неудобного расписания. Дорогой декан, нету никакой возможности, просто смерть одна. Хотел было в город сбежать, да боюсь, ректорат и общественные организации не поймут и строго накажут. Жена телеграфировала, что ВАК утвердила мою кандидатскую диссертацию. Может, впоследствии стану я доктором наук, но и тогда буду Вас вечно помнить и в обиду никому не дам.
Константин Макарович, там наверняка пришли для меня новые журналы и оттиски из Америки и Франции, возьмите их, пожалуйста, и спрячьте в зеленый сундучок у себя в деканате. И одиннадцатый номер «Кемикал физикс леттерс» попросите в библиотеке барышню Ольгу Игнатьевну для меня отложить, скажите — для Жукова.
Большой привет Вашей верной заместительнице Ольге Егоровне. А мои семинарские занятия в ноябре никому не отдавайте. Остаюсь ассистент Вашего факультета, теперь кандидат физико-математических наук Иван Жуков».
Жуков свернул вчетверо исписанный лист и вложил его в конверт, купленный накануне за копейку… Подумав немного, он приклеил марку, а потом умакнул перо и написал адрес: «Деканат. Константину Макаровичу».
Виктор Драгунский
Волшебная сила искусства
— Здравствуйте, Елена Сергеевна!
Старая учительница вздрогнула и подняла глаза. Перед нею стоял невысокий молодой человек. Он смотрел на нее весело и тревожно, и она, увидев это смешное мальчишеское выражение глаз, сразу узнала его.
— Дементьев. — сказала она радостно. — Ты ли это?
— Это я, — сказал человек. — Можно сесть?
Она кивнула, и он уселся рядом с нею.
— Я вас сразу узнал, — сказал он, — и даже волновался, прежде чем окликнуть: а вдруг вы меня не узнаете…
— Нет, я тоже сразу, что ты… Глазищи-то те же. Ну и ну, встретились! А какой тебе теперь годик?
— Двадцать шестой миновал, Елена Сергеевна.
— Ай-ай-ай, а мне кажется, что ты вчера только пришел ко мне в класс, лохматый, и шнурки развязаны…
— Да. А было это около двадцати лет тому назад, дорогая Елена Сергеевна. — сказал Дементьев.
И оба они вздохнули и поглядели друг на друга с любовью и грустью.
— Как же ты поживаешь, Дементьев, милый?
— Работаю, — сказал он, — в театре. Я актер.
— Доволен?
— Ну. не все. конечно, сбылось… Чацкого не играю, Гамлета тоже почему-то не дают. Актер на бытовые роли, то, что называется «характерный». А работаю много!
— Я очень рада за тебя.
— Спасибо. Ну а вы? Как вы-то поживаете?
— Я по-прежнему. — бодро сказала она, — прекрасно! Веду четвертый класс, есть просто удивительные ребята. Интересные, талантливые… Так что все великолепно!
Она помолчала и вдруг сказала упавшим голосом:
— Мне комнату новую дали… В двухкомнатной квартире… Просто рай…
Что-то в ее голосе насторожило Дементьева.
— Как вы это странно произнесли, Елена Сергеевна, — сказал он, — невесело как-то… Что, мала, что ли, комната? Или далеко ездить? Или без лифта? Ведь что-то есть, я чувствую.
— Дементьев, — сказала учительница тихо, — откуда в людях хамство? И когда оно прекратится? Когда хамство перестанет калечить человеческие души, уродовать, отравлять отношения?
— Так, — сказал Дементьев, — я прав. Кто же вам хамит? Директор школы? Управдом? Соседи?
— Соседи, да, — призналась Елена Сергеевна. — Понимаешь, я живу как под тяжестью старого чугунного утюга. Мои соседи как-то сразу поставили себя хозяевами новой квартиры. Нет, они не скандалят, не кричат. Они действуют. Выкинули из кухни мой столик. Сказали, что от раковины рукой подать до подоконника, что он широкий, и пусть он мне заменяет столик. А два столика — тесно и некрасиво. Они запирают дверь на цепочку, и. когда я прихожу из театра, я бываю вынуждена звонить, долго и унизительно. Однажды не дозвонилась и поехала ночевать к подруге. Когда ко мне приходят ученики — а они ведь живые, бывает, и пошумят, — мои соседи стучат мне в стенку — они ложатся в восемь. В ванной заняли все вешалки и крючки, негде повесить полотенце. Газовые горелки всегда заняты их борщами, бывает, что жду по часу, чтобы вскипятить чай… Ах, милый, ты мужчина, ты не поймешь, это все мелочи, но получилось, что я живу как надоевшая квартирантка в доме, который мне дало мое же государство. Тут все в атмосфере, в нюансах, — не в милицию же идти? Не в суд же. Я не умею с ними справиться…
— Все ясно, — сказал Дементьев, и глаза у него стали недобрыми. — Вы правы. Хамство в чистом виде…
— И вот поди ж ты, — сокрушенно проговорила Елена Сергеевна, — мне бы жить да радоваться, а у меня понижается интерес к жизни — апатия, понимаешь?
— Угу, — сказал Дементьев коротко, — понимаю. А где же это вы проживаете, адрес какой у вас? Ага. Спасибо, я запомнил. Я сегодня вечером к вам зайду. Только просьба, Елена Сергеевна. Ничему не удивляться. И полностью мне во всякой моей инициативе помогать!
