А рукоять казалась сплетенной из снежинок, такой она была ажурной и белой. И пальцы Марка сомкнулись на ней уверенно и легко, словно всегда на ней были. Они так походили друг на дружку — человек и меч. И видно было, как он виртуозно играл и острием, и серединой, и приэфесной частью, и память тела в нем была певуча, как флейта. От отстраненного и не слишком приязненного лица вдруг повеяло теплом, будто он друга встретил.
— День, когда мужчина берет в руки свой первый меч, — со знанием дела сказал Хранитель, — сравним лишь с ночью, когда он берет свою первую женщину.
— Эта рука держала меч, — возразил Власер. — Нас-то не обманешь!
— Да, — промолвил Марк, словно не слыша их, — это для меня. Льдинка.
— Ну так владей, — ободрил его Алистер. — И то, мне было жаль, что она валяется тут одна. Но, сказать по правде, я всегда знал, что она сама по себе руку выберет. Владей!
И от души двинул Марка кулаком в бок.
— Эй! Ты чего?
Острые плечи дернулись вверх, тело напряглось, нежный рот превратился в складку камня, прошла секунда, прежде чем Марк вновь обрел видимость свободной позы. Минута была испорчена.
— Он нормальный? — громким шепотом поинтересовался Алистер у Власера.
Тот подождал, пока Марк отойдет на несколько шагов.
— Честно говоря, мне, как и тебе, нет до этого дела. Но если хочешь знать, — он подмигнул, — определенно нет.
— Он ее, радость души моей, кровинку, забрал, будто право имел, без спасиба! А я был не обязан!..
— Представь, что выдал замуж дочь, — сказал ему Власер. — Свыкнись с этой мыслью. Мы в этом мире ничего не знаем! А стало быть, какие могут у нас с тобою быть претензии?
— Но, — Алистер значительно поднял бровь, — кто-то хочет знать, не так ли?
Вторгнувшись в шумный тесный мирок казармы, Власер без лишних слов сбросил с нар возле себя соседские пожитки.
— Найди себе другое место, — сказал он изумленному парню. Тот подавился каким-то словом, и некоторое время ландскнехты мерили друг дружку глазами. Смысл этого состязания был прост и вечен. «Я знаю, что ты мерзавец, хам и предпоследняя сволочь, — говорили налитые кровью глаза Власера, — но я — хамее, а потому ты подожмешь хвост, соберешь свой хлам и уберешься в угол, подальше от меня». И, не дожидаясь результата, указал Марку на нары.
— Вот твое место.
— До сих пор ты вроде предпочитал девочек, — заметил кто-то из-под окна.
Последовало еще несколько плоских шуток на ту же тему, Власер, не слишком обращая на них внимание, сел на край лежанки и принялся стягивать тесные сапоги — он в них намучился за день. На самом деле хохмам в этом роде никто не придавал значения, извращенная брань была здесь вроде «здравствуй» и «спасибо», шутка по поводу спального соседства представляла собой некий обязательный ритуал, как и показное бешенство по этому поводу. Однако Власер чувствовал себя слишком старым волком, чтобы играть по правилам щенков, а потому в бешенство приходить не стал.
Было уже поздно, хождения взад-вперед утихали, гул добрых двух десятков разговоров медленно угасал, костями в дальнем углу хлопали уже не столь азартно, как ввечеру. Гасили факелы, чтоб не жгли понапрасну годный для дыхания воздух. Кто-то, спотыкаясь о чужие ноги, злобно, но тихо ругался. Другой сосед Власера заливался храпом, из открытого рта тянуло смешанным запахом кислого вина и дурных внутренностей.
— Спи, — велел он Марку. — Поднимаю рано.
Тот кивнул, и Власер моментом провалился в тяжелый вязкий сон. Сон придавил его словно камнями, напоминая о том в его жизни, что он всей душой желал бы забыть, он стонал, дергался, пытаясь вырваться из него, даже, кажется, заплакал. Потом стих, не подавая виду, что проснулся. Подождал, пока глаза привыкнут к скудному свету луны. Не сказать, чтобы вокруг царила тишина: тут и там били мощные источники храпа. И все же ему показалось, что правый его бок омывает глубокое черное молчание. Так ощущаешь себя в полной тишине на берегу ревущего океана. Ему почудилось, будто Марк не спит. Сосед лежал неподвижно, на спине, вытянувшись всем гибким длинным телом, закинув за голову одну руку и упокоив на груди другую. Не было слышно даже его дыхания. К старости зрение стало Власера подводить, однако ему померещилось, что глаза у парня открыты. У него было такое чувство, будто он толкается в степу глухой безысходной тоски. В конце концов это надоело ему, потому что вызывало страдание, и он сердито перевернулся на другой бок, предпочитая вкушать зловоние из соседского рта.
На следующее утро, приставив молодцов к ежедневным занятиям, Власер, прихватив Марка, отправился в табуны. В глубине души герцогскую идею посадить дружинников на коней Власер считал не слишком удачной. Лошади дороги, а сам он хорошо знал, какую он в большинстве набирает пьянь и шваль. Объездить злого жеребца куда проще, чем приучить безалаберного солдата удачи содержать скотину в безупречном порядке. Большую часть своей военной карьеры Власер проделал в пехоте, и сказать по правде, сам он боялся и не любил лошадей. Они платили ему полной взаимностью. Среди прочих недостатков конного боя Власер особенно выделял зависимость от конского норова. В седле он чувствовал себя неустойчиво, до земли далеко, тварь эту кормить, поить и чистить надо, словно дитя малое. И кроме того, они кусались.
Посему в табуны они отправились пешком. Ранний, выпавший ночью снег покрыл землю по щиколотку, и хотя не приходилось ждать, что эта первая пелена продержится долго, все же вольному выпасу герцогских коней пришел конец. Одичавших за лето лошадей должны были незамедлительно перегнать на зимние конюшни, перевести с зеленых трав на пшеницу, овес и сено.
Немалая часть достояния д’Орбуа базировалась на торговле лошадьми. В отличие от своего коннетабля герцог их любил и понимал, а помимо прочего всегда ладил с арифметикой.
Можно, конечно, было подождать, пока пастухи пригонят табуны, и выбрать лошадку прямо в теплой конюшне, но, честно говоря, Власеру просто захотелось прогуляться по морозцу. Марк не возражал, да ему и не полагалось по чину. Мелкая снежная крупа сыпалась с небес, колючая, как щетина. Ноги проваливались в снег, и идти было не так легко, как если бы перед ними стелилась вымороженная твердая осенняя пустошь.
Гон табунов они услышали издалека. Земля отозвалась дрожью, будоражащей кровь. Белая равнина на юге потемнела, словно затененная стремительно надвигающейся тучей, и внезапно Власер осознал, что его нелюбовь и непонимание лошадей сыграли с ним злую шутку. Может быть, самую злую в жизни. Они стояли на пути табуна.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
