— Кстати, о порванных цепях… Вон маленькая госпожа де Бленвиль, хотя не тигрица… вон она во втором ярусе, видите?
— А ей пошло впрок, что она порвала супружеские узы, и… очень похорошела.
— А вот и прекрасная герцогиня де Сен-При… Да, здесь сегодня собралось лучшее общество… О себе я, конечно, умалчиваю.
— Точно в Итальянской опере… Какой веселый и праздничный вид!
— Что же… надо повеселиться напоследок… может быть, недолго веселиться придется!
— Это почему?
— А если в Париж придет холера?
— Как? Что?
— Разве вы верите в холеру?
— Черт возьми! говорят, она с тросточкой пробирается к нам с севера.
— Пусть сатана перехватит ее по дороге, чтоб нам не видать ее зеленой рожи!
— Говорят, что она уже в Лондоне.
— Счастливого пути!
— Я не люблю о ней говорить… Быть может, это слабость… но, знаете, невеселый предмет.
— Я думаю!
— Господа… я не ошибся… нет… это она!
— Кто она?
— Мадемуазель де Кардовилль! она вошла сейчас в литерную ложу с Моренвалями. Полное возрождение! Днем Елисейские Поля, вечером здесь!
— Правда, это она!
— Боже! Как хороша!
— Позвольте мне ваш лорнет.
— А? Какова?
— Очаровательна… ослепительна!
— И при такой красоте дьявольски умна, восемнадцать лет, триста тысяч дохода, знатное происхождение… и полная свобода!
— И подумать только, что стоило бы ей захотеть — и я завтра, даже сегодня, был бы счастливейшим человеком в мире!
— Можно сойти с ума или взбеситься!
— Говорят, что ее дворец на улице д'Анжу нечто волшебное. Рассказывают о спальне и о ванной, достойных «Тысячи и одной ночи».
— И свободна, как воздух… я все к этому возвращаюсь!
— Ах, если бы я был на ее месте! Я был бы чудовищно легкомысленным!
— Счастлив будет тот смертный, кого она полюбит первого!
— А вы думаете, их будет несколько?
— Если она свободна, как воздух…
— Вот и все ложи заняты, кроме той, литерной, напротив ложи мадемуазель де Кардовилль. Счастливы те, кто будут там сидеть!
— Видели ли вы супругу английского посла в ложе первого яруса?
— А, княгиню д'Альвамир… Каков у нее букет!
— Черт возьми!
— Желал бы я знать фамилию… этого букета.
— Черт возьми! Это Жерминьи.
— Как, наверно, польщены львы и тигры, что собрали такую избранную публику!
— Взгляните, как все смотрят на мадемуазель де Кардовилль!
— Она становится событием!
— Как хорошо она сделала, что показалась. Ведь ее выдавали за помешанную.
— Ах, господа! Вот рожа-то!
— Где? Где?
— Под ложей мадемуазель де Кардовилль.
— Это щелкунчик из Нюренберга!
— Деревянная кукла!
— Какие круглые, выпуклые глаза!
— А нос!
— А лоб!
— Да это шут какой-то!
— Тише, господа! Занавес поднимается.
Действительно, занавес поднялся.
Необходимо дать несколько пояснений, чтобы было понятно следующее.
На авансцене бенуара находились две литерные ложи. Одну из них занимали некоторые из тех лиц, о которых только что шла речь, а в другой сидел англичанин, тот самый эксцентрик, ужасное пари которого наводило жуть на Морока. Действительно, только обладая редким фантастическим гением Гофмана, можно было бы верно описать комичное и в то же время страшное лицо этого человека, выделявшееся на темном фоне ложи. Англичанин выглядел лет на пятьдесят, у него был лысый лоб странной конусообразной формы, брови, расположенные в виде двух ломаных линий, выпуклые глаза, поставленные очень близко друг к другу, совсем круглые и как будто остановившиеся, блестевшие зеленым огнем; длинный горбатый и острый нос, массивный, как у щелкунчика, подбородок, наполовину исчезавший в пышном галстуке из белого батиста, столь же сильно накрахмаленном, как и воротничок рубашки с закругленными краями, почти достигавший-мочки уха. Это на редкость худое и костлявое лицо обладало все же ярким и почти пурпуровым оттенком, подчеркивавшим зеленый блеск глаз и белизну белка. Громадный рот то неслышно насвистывал мотив шотландской джиги, то искривлялся в насмешливую улыбку. Туалет англичанина был утонченно изыскан: под голубым фраком с металлическими пуговицами виднелся жилет из белого пике, столь же безупречной белизны, как и пышный галстук; два прекрасных рубина украшали запонки. Он опирался о край ложи руками настоящего патриция, обтянутыми лайковыми перчатками. Зная страшную и жестокую цель его посещений, нельзя было смеяться над его шутовской внешностью: она возбуждала какой-то ужас. Можно легко понять чувство кошмара, испытываемого Мороком под влиянием пристального взгляда больших круглых глаз, терпеливо и с непоколебимой уверенностью выжидавших момента смерти — ужасной смерти укротителя зверей.
Над темной ложей англичанина, представляя приятный контраст, помещались в ложе бельэтажа мадемуазель де Кардовилль и маркиза Моренваль с мужем. Адриенна сидела ближе к сцене. Голубое китайского крепа платье с брошью из дивного восточного жемчуга, висевшего в виде подвесок, составляло весь наряд девушки, которая казалась в нем очаровательной. В руках Адриенна держала громадный букет из редких индийских цветов. Гардении и стефанотис сочетали матовую белизну с пурпуром ибискуса и яванских амариллисов. Госпожа де Моренваль, сидевшая по другую сторону ложи, была одета просто и со вкусом. Ее муж, стройный и красивый блондин, помещался сзади дам. Графа де Монброна ждали с минуты на минуту.
Напомним читателю, что ложа бельэтажа, расположенная напротив ложи мадемуазель де Кардовилль, была еще пуста.
Сцена представляла собою громадный индийский лес. На заднем плане большие тропические деревья, зонтичные и стрелообразные, вырисовывались на фоне скал и обрывов и только кое-где позволяли видеть красноватое небо. Боковые кулисы изображали то же, а налево от зрителя, почти под ложей Адриенны, находилась глубокая, темная пещера, образовавшаяся как будто вследствие вулканического выброса, так как над ней грудами высились обломки гранита. Этот суровый и величественно дикий пейзаж был выполнен с большим искусством; иллюзия была почти полной. Нижняя рампа, снабженная багровым отражателем, бросала на зловещий пейзаж затененные горячие тона, еще больше подчеркивавшие захватывающую и мрачную картину.
Адриенна, слегка наклонившись из ложи, с блестящим взором, слегка разрумянившимися щеками и трепетно бьющимся сердцем изучала декорации, представлявшие пустынный лес, стараясь воспроизвести перед своими глазами ту сцену, красноречиво описанную путешественником, где Джальма бросился с великодушной отвагой на разъяренную тигрицу, чтобы спасти жизнь раба, прятавшегося в пещере. Случаю было угодно, чтобы декорации необыкновенно напоминали описание. Поэтому она не сводила глаз со сцены и не обращала ни малейшего внимания на то, что делалось в зале. А между тем в ложе напротив, которая оставалась до сих пор пустой, происходило нечто весьма любопытное.
