Глории и Ады Петиярре в Утопии не оказалось, поскольку несколько галерей пригласили их отправиться в тур со своими картинами. Но их сестра, Маргарет Петиярре, в тот день тоже пришла в центр. Я села на пол рядом с ней и, стремясь понять наконец, что же это такое — рисовать эру сновидений, а не просто иллюстрировать рассказы о ней, задала несколько вопросов о значении ее картин. Художница взглянула на меня неожиданно тепло:
— У тебя есть сад, так ведь? Там наверняка растут цветы, красивые цветы?
Я кивнула, не желая объяснять, что в Гонконге приходится жить в каменных джунглях.
— Ну так вот, это они и есть. Цветы.
Я почувствовала себя глупо, как если бы показала на пейзаж в европейской галерее и спросила о его значении, только чтобы узнать, что на картине изображены деревья, вода и холмы. Я же не слепая.
Это искусство, подобно сиянию охры, с помощью которой оно первоначально создавалось, неуловимо. Да, оно имеет дело с текстурами, тонами, контрастами и техникой, но сверх этого и с чем-то еще, что я так и не смогла постичь до конца. Зачастую, путешествуя и встречаясь с художниками, торговцами и изготовителями красок, я проникалась неясным ощущением того, что мы говорим вовсе не об искусстве, но об универсальности человеческого духа. Однако затем это мимолетное ощущение улетучивалось, и мы вновь начинали толковать о долларах и полноприводных автомобилях.
Приехав в Утопию, я решила заодно посетить Грини и Кэтлин Пурвис, живущих в десяти километрах, по ту сторону мелкого озера, растянувшегося через всю эту иссушенную землю. Имя Грини широко известно, однако картины пишет его жена Кэтлин, сидя на солнцепеке на земле в окружении собак, пока муж дремлет в тени «горба», сморщенного железного заграждения от ветра. У этих пожилых людей есть свой дом, причем довольно большой, но, по словам Кэтлин, они редко заходят внутрь, потому что «там полно собак», и в хорошую погоду предпочитают спать на улице, на продавленном матраце (если бы мне пришлось выбирать, я поступала бы так же). Ночное небо над бушем прекрасно. Супруги выглядят бедными, однако картины расходятся хорошо. Когда я их навестила, старички даже ожидали, что на следующий день им доставят спутниковую антенну и новую машину. С аборигенами теперь часто расплачиваются автомобилями, и во многих отношениях это подходящее вознаграждение. В прошлом рисование (на теле или песке) было способом передать свою мудрость и воссоздать карту родного края, чтобы другие могли узнать ту или иную местность. Наверное, хорошо, что сегодня рисование все же помогает аборигенам открыть заново свою землю, пускай даже из окна автомобиля.
Я убедилась в том, что художественное движение в Центральной пустыне не только изменило уклад жизни многих людей, но и способствовало появлению терминологии, чтобы чужаки хотя бы попытались понять культуру аборигенов. А еще это помогает сохранить в памяти фольклор: легенды и Сновидения. Особенно меня увлекла история, которую рассказывали снова и снова, история о том, как в начале 1970-х годов в искусстве зародилось новое направление, причем все началось с краски, преподнесенной в дар.
Утраченные краски
Когда в 1971 году Джеффри Бардон в качестве учителя рисования приехал в поселение аборигенов Папуния, он был полон передовых идей и идеалов. Сам он позже описывал себя так: «Мечтатель в голубом „фольксвагене“». Через полтора года Джеффри уехал оттуда, лишившись многих своих идеалов и иллюзий, раздавленный и сломленный, но за это короткое время он успел положить начало одному из самых поразительных течений в живописи XX века.
Предварительно связавшись с ним, я полетела в маленький городок к северу от Сиднея, где Бардон сейчас живет с женой и двумя сыновьями. Он встретил меня в аэропорту все в том же фургоне, который незаменим, если вы путешествуете куда глаза глядят. Я заметила, что он столько лет ездит на машине одной и той же марки, на что Джеффри ответил, что хорошие воспоминания надо беречь.
Приехав к нему домой, мы расположились на крыльце, выходящем в сад, полный эвкалиптов и цветов, и проговорили до ночи. Порой, когда я чувствовала, что воспоминания слишком тяжелы для моего собеседника, мы меняли тему. Сначала Джеффри рассказал мне о поселении Папуния. По его словам, это был настоящий ад на земле. Всего за год от болезней там умерла половина населения. В Папунии на самом деле жили пять разных племенных групп, говорящих на пяти языках. Аборигены пытались мирно сосуществовать и найти новую цель в жизни, ведь все, что они знали, отныне запрещалось. Все краски жизни отняли вместе с землей, и им остались лишь полусонное существование и невеселые размышления. Всем заправляли заносчивые белые чиновники «в белых носках», большинство из которых, как вспоминает Бардон, плевать хотели на аборигенов.
— Некоторые не говорили с местными по десять лет. Что касается полутора тысяч аборигенов, то у них не было лидеров, которых белые воспринимали бы всерьез, так что их интересы никто не представлял.
Зато у самого молодого учителя было множество идей и страстное желание изменить систему. И хотя Джеффри знал, что дети зачастую ходили в школу только ради бесплатного горячего молока, он пытался учить их так хорошо, как только мог.
Первые рисунки детей были топорными изображениями ковбоев и индейцев, подражанием тем занимательным фильмам, которые крутили на большом экране в местном клубе. Но Бардон заметил, что вне школы, болтая и играя на площадке, ребятишки рисовали на песке пальцами и палочками узоры — точки, полукруги, волнистые линии. Однажды он попросил повторить их эти узоры, и после недолгих уговоров ученики согласились.
Старики из племени пинтупи внимательно наблюдали за молодым учителем со стороны, проявляя все больший интерес к урокам Бардона. Дети стали называть его «мистер Узор» из-за того, что учитель настаивал на аккуратности и четкости рисунков, и, по словам Джеффри, сейчас уже сложно сказать, как именно его указания повлияли на работу, результаты которой мы видим сегодня. У старейшин была своя богатая изобразительная традиция, которая раньше ограничивалась рисунками на теле и песке, а более масштабные изображения охрой создавались на стенах пещер и поверхностях скал. Несколько раз аборигены пытались воскресить традицию, однако им не хватало современных красок и поддержки властей. Бардон дал им и то, и другое. Он спросил у аборигенов, чего те хотят, и их это ошеломило.
— Никто никогда не спрашивал об их желаниях. Наоборот, этим людям всегда диктовали, что им делать. Даже бытовала присказка, мол, если помогаешь одному местному, ты помогаешь им всем, так что никто никому и не помогал.
