горы проехали и опасность уж кончилась», – радостно подумала она, прошлась по платформе, напилась ключевой воды, продаваемой девочкой из большого глиняного кувшина, заткнутого пучком травы, купила себе винограду и вдруг увидала на соседнем вагоне на стекле надпись «Туалет», чему несказанно обрадовалась.
«Ну слава Богу! Наконец-то можно поправиться, умыться и причесаться», – мелькнуло у ней в голове. Она попробовала отворить дверь, ведущую в отделение «Туалет», но дверь была заперта. Подскочил услужливый кондуктор в плаще, вынул из кармана ключ, отворил отделение и любезно распахнул перед ней дверь, проговорив что-то по-испански.
Глафира Семеновна вошла в отделение, а кондуктор тотчас же захлопнул за ней дверь.
Минуты через две поезд тронулся.
– Ах, ах! Что же это! Стойте, стойте! Остановитесь! – испуганно закричала Глафира Семеновна, бросаясь к двери, но дверь была заперта. Она хотела опустить стекло в окне, но стекло не опускалось. Из окна туалетного купе нельзя было даже ничего видеть, что происходит извне, ибо стекло было матовое.
– Господи, что же это такое! – вырвалось у Глафиры Семеновны, и она даже заплакала.
LVIII
Следующая станция, на которой остановился поезд, была Гомес Нарро. Приближались к Мадриду. Мадрид отстоял уже всего только на 90 километров. Вдали можно было видеть новую цепь гор. Показывались верхушки Гвадорамы, позлащенные восходящим солнцем. На этой станции проснулся и Николай Иванович. Открыв глаза, он, к ужасу своему, увидел, что жены его в купе нет. Он выскочил на платформу – но и там ее не было.
«Осталась… на той станции осталась… Вышла из вагона за чем-нибудь, не успела влезть в купе и вот теперь блуждает одна на станции без билета и денег на проезд», – быстро мелькнуло у него в голове.
– Кондуктор! Ma фам! У е ма фам?[268] – раздраженно крикнул он изменившимся голосом проходившему мимо кондуктору, но тот, не останавливаясь, только посмотрел на него удивленными глазами и пробормотал что-то по-испански.
– Экуте! Ма фам![269] – закричал Николай Иванович сосредоточенно маршировавшим вдоль поезда двум жандармам и отчаянно развел руками, но жандармы уж совсем не обратили на него никакого внимания. – Господи! что же это?.. Как же она попадет в Мадрид, если и билет ее проездной, и все деньги ее у меня? Даже пальто свое, пальто и шляпку не захватила. Ах, несчастная! Ну что тут делать?
Показался обер-кондуктор. Николай Иванович бросился к нему, но тот засвистал в дребезжащий свисток, дающий сигнал, чтобы поезд тронулся, и пришлось садиться в вагон. Он уж на ходу поезда вскочил в купе. Кондуктор захлопнул за ним дверь и раздраженно пробормотал что-то по-испански.
Николай Иванович был в отчаянии и принялся будить все еще спавшего монаха.
– Падре! Проснитесь! Малёр![270] Несчастие! Жена пропала! Ma фам пропала! Эспоса пропала! Пердю…[271] – кричал он, пуская в ход русские, французские и немецкие слова и теребил монаха за рукав его рясы.
Монах открыл глаза и стал чесать грудь, шевеля запекшимися губами и бессмысленно смотря на Николая Ивановича. Тот продолжал:
– Отче! Вы видите… жена пропала… Ma фам пердю…
– О?! Жена-а? – протянул монах и поднял брови.
– Да-да… Жена… Эспоса… Моя эспоса… Вуаля… Ее нет… – разводил руками Николай Иванович.
– Когда? Куда? Куда жена? – спрашивал монах.
– Не знаю… Же не се па, когда… Я спал… Же дорми… Проснулся, и ее уж нет. Должно быть, где-нибудь на станции осталась.
– Сси… Сси… Сси… – бормотал монах и поднял брови еще выше.
– Что тут делать, падре? Она без билета… Без денег… Сан аржан…
Николай Иванович был бледен как полотно.
Монах отвечал не вдруг. Он вынул табакерку, понюхал табаку и предложил сделать то же самое Николаю Ивановичу. Тот чуть не вышиб у него табакерку, замахал руками и закричал:
– Подите вы в черту! До табака ли мне, если у меня жена пропала!
– Жена… Жена… Сси…
Монах вынул красный фуляровый платок и стал систематически сморкаться. Высморкавшись, он свернул его в трубочку, потер им под носом и, уж совершенно придя в себя, отвечал:
– Телеграф… Телеграфит… Надо телеграфить…
– Да-да… Надо телеграфировать. Больше нечего… Но как? Куда? И наконец, я не знаю испанского языка. Голубчик, падре… Составьте телеграмму… Экриве…[272] Экриве, а я заплачу… Пожалуйста… Же ву при… – схватил Николай Иванович монаха за руки и стал их потрясать.
– Сси… Сси… – отвечал монах.
– Надо скорей… Ради Бога, скорей… А то она, несчастная… одна… Одна на станции. Вы не рассердитесь, падре, что я вас давеча за табак к черту послал… Это я от раздражения… Пожалуйста, пардон…
Монах покачал головой и спросил:
– Какой станцион?
– Почем же я-то знаю! Проснулся, и ее нет. Ах, Боже мой! Боже мой! Что только и будет. Беда!
Николай Иванович схватился за голову и опустился на диван.
Монах не торопясь полез в чемодан, открыл его, вытащил оттуда записную книжку с карандашом и стал составлять телеграмму. Но через минуту он оставил это занятие, взглянул на Николая Ивановича пристальным взглядом с приподнятыми бровями, тронул его за плечо и проговорил:
– Добри друг… Ви не плакай… Я хочу сказать… Е раз-бой-ник? Как жена ваша… мадам в раз-бой-ник?
– Что? Жену украли разбойники? И это возможно, Боже мой! Да что же это!
Николай Иванович вскочил с места и вытянулся во весь рост, закрыв ладонью влажные глаза. Монах закрыл записную книжку и проговорил, отложив ее в сторону:
– Тогда нет телеграмм… Надо жандарм…
Николай Иванович всплеснул руками и воскликнул:
– Но неужели же мы так крепко спали, что не слыхали, как в купе влезли разбойники и взяли женщину? Нет! Этого не может быть.
Он отрицательно потряс головой. Монах посмотрел на него пристально и, тыкая указательным пальцем в грудь сначала его, потом себя, произнес:
– Ты был пьян… Я был пьян… Раз-бойник пришла и…
– Невозможно этому быть. Она бы закричала, и мы тотчас же проснулись бы… Вы не знаете, падре, какой у нее голос… Она закричит, так мертвый проснется.
– А я сплу… Я сплу при музик… Я сплу при пение… Я сплу… – Монах махнул рукой.
– Да я-то проснулся бы, падре. Впрочем, разве одно: она вышла из вагона на платформу, а ее там на платформе разбойники схватили. Там… Вы понимаете? – Говоря это, Николай Иванович делал пояснительные жесты.
– Сси, сси… – кивнул ему монах и прибавил: – Телеграмм есте… Надо статион… Надо говорит с жандарм…
– Умоляю вас, падре, умоляю: поговорите, похлопочите… Ах, помоги-то Бог, чтобы это как-нибудь благополучно устроилось!
Монах торжественно указал на потолок купе, то есть на небо. Николай Иванович через
