до родных мест не раньше чем через год. И тебе будет очень одиноко без Тонолана».
Джондалар зарылся еще глубже в меховые шкуры. «И почему только Тонолан погиб? Уж лучше бы лев убил меня самого. – В уголках его глаз выступили слезы. – Тонолан ни за что не стал бы так глупо себя вести. Братишка, как жаль, что я не знаю, где находится тот каньон. Мне бы очень хотелось, чтобы зеландонии помог тебе совершить переход из этого мира в мир иной. Мне больно думать о том, что твои кости, разбросанные хищниками, валяются неизвестно где».
Он услышал, как стучат копыта лошади, поднимающейся по каменистой тропке, и решил, что Эйла вернулась. Но в пещеру вошел жеребенок. Джондалар поднялся с постели, вышел на уступ возле пещеры и окинул взглядом долину, но нигде не заметил Эйлы.
– Что случилось, малыш? Они не взяли тебя с собой? Это я во всем виноват, но подожди, они вернутся… хотя бы ради тебя. К тому же Эйла тут живет… одна. Интересно, сколько времени она провела здесь? В одиночестве. Уж не знаю, смог ли бы я выдержать такое.
«Джондалар, ты сидишь тут и горюешь из-за собственной глупости, а сколько ей пришлось всего вынести? Но она не плачет. Какая замечательная женщина. Красивая. Величественная. А ты упустил ее, Джондалар, ты жалкий дурак! О Дони! Как бы мне хотелось все исправить».
Джондалар ошибся: Эйла плакала, плакала горше, чем когда-либо в жизни. И это не означало, что стойкость ей изменила, просто, когда плачешь, легче пережить горе. Она все гнала и гнала Уинни вперед до тех пор, пока долина не осталась далеко позади, а затем остановилась у излучины реки, являвшейся притоком той, что стремила свои воды рядом с пещерой. Земли, расположенные в том месте, где река изгибалась петлей, были заливными, и благодаря слою наносного плодородного ила растительность здесь отличалась особой пышностью. В этих местах Эйла часто охотилась на тетеревов и куропаток, а также на самых разных животных, от сурков до гигантских оленей, которые стекались сюда, стремясь полакомиться сочной зеленью.
Она соскользнула со спины Уинни на землю, попила воды и смыла с лица грязь и следы слез. Случившееся казалось ей дурным сном. Многое успело произойти за этот день, и она то огорчалась, то радовалась, течение событий поворачивалось то так, то этак, а эмоции приобретали все больший накал. Она решила, что не сможет вынести новых неожиданностей, ни приятных, ни досадных.
С утра все складывалось удачно. Джондалар настоял на том, чтобы помочь ей в сборе зерна, и она удивилась тому, как быстро он научился это делать. Эйла была уверена, что прежде ему не доводилось этим заниматься, однако он сразу же усвоил все ее наставления. Она обрадовалась не только тому, что благодаря его помощи работа пошла быстрее, но и возможности делать это не в одиночку.
Они могли разговаривать, могли молчать, но он находился рядом, и Эйла еще раз ощутила, как сильно истосковалась по людям.
Потом между ними разгорелся небольшой спор. В этом не было ничего страшного. Ей хотелось насобирать еще зерна, а Джондалар настаивал на том, чтобы закончить работу, поскольку вода в бурдюке иссякла. Но затем она принесла еще воды, сходив к реке, а когда выяснилось, что Джондалару хотелось бы прокатиться верхом на Уинни, она подумала, что это поможет ей удержать его при себе. Джондалар хорошо относился к жеребенку, и, если ему понравится ездить верхом, возможно, он останется в долине до тех пор, пока жеребенок не подрастет. Когда она предложила ему попробовать, он согласился с большой охотой.
После этого настроение у них резко поднялось, и они долго дружно заливались хохотом. Она не смеялась так с тех самых пор, как Вэбхья покинул ее. У Джондалара замечательный смех. Когда слушаешь его, на душе становится теплее.
«Потом он прикоснулся ко мне, – подумала Эйла. – Ни один из мужчин клана не прикасался так к женщине, по крайней мере находясь за пределами своего очага. Хотя кто знает, что происходит между ними ночью, когда они лежат рядом, укрывшись шкурами. Возможно, они ведут себя так же, как Джондалар. Интересно, люди из племени Других часто прикасаются вот так друг к другу, не прячась у своего очага? Мне было так приятно, когда он притронулся ко мне. Почему же он убежал?»
Когда он сам утолил желание, Эйле захотелось умереть, ей было горько сознавать, что она самая уродливая женщина на свете. Но по возвращении в пещеру Джондалар сказал, что считает ее желанной. Просто он думал, что кажется ей непривлекательным. Тогда она чуть не расплакалась от счастья. Он так смотрел на нее, что она начала ощущать прилив тепла во всем теле и у нее возникло щемящее, восхитительное чувство. Он ужасно рассердился, когда она рассказала ему про Бруда, и тогда она совсем было поверила, что нравится ему, и подумала: может быть, в следующий раз, когда у него появится желание…
Но она никогда не позабудет, с каким омерзением он взглянул на нее потом, как содрогнулся и попятился, словно увидел кусок гниющей падали.
«Иза и Креб не звери! Они люди. Люди, которые любили меня и заботились обо мне. Почему он их ненавидит? Эта земля издавна принадлежала им. Его сородичи… мои сородичи появились куда позже. Неужели все мои соплеменники думают так же, как он?
Я рада, что Дарк остался жить среди людей клана. Пусть некоторые считают его уродом, пусть Бруд ненавидит его за то, что он мой сын, но никто не назовет моего ребенка зверем… мерзкой тварью. Да, именно так он и сказал, и нет нужды объяснять, что это значит».
Из глаз у нее опять хлынули слезы. «Мой сын, мой мальчик… Он не урод, он здоровенький и сильный. И он вовсе не зверь и не какая-нибудь тварь.
Как все могло так быстро измениться? Джондалар смотрел на меня, и его синие глаза светились таким теплом… Потом он резко отшатнулся, как будто обжегся, как будто я – один из злых духов, чьи имена известны лишь мог-урам. Это было куда страшней, чем когда люди из клана прокляли меня. Они просто отвернулись и перестали меня видеть, считая, что я уже мертва и для меня больше нет места в этом мире. Но они не смотрели на меня с таким отвращением, будто я – не я, а мерзкая тварь».
Солнце клонилось к закату, и на нее пахнуло холодком. По ночам в степях бывало холодно,
