Читаем без скачивания ПРЕДАТЕЛЬ ПАМЯТИ - Элизабет Джордж

На это адвокат промолчала. Нката продолжал давить.

— Идите же, звоните в Управление полиции, — мотнул он головой в сторону письменного стола. — Бегите жаловаться, обвиняйте меня в домогательствах, да в чем угодно обвиняйте. А когда вся наша история окажется в газетах, тогда и посмотрим, кто останется белым и пушистым, а кого вымажут дегтем с ног до головы.

— Вы шантажируете меня.

— Я говорю вам факты как есть. А вы можете делать с ними, что вам заблагорассудится. Лично мне нужно от вас только одно: правду о Галвестон-роуд. Дайте мне ее, и я уйду.

— Идите к черту.

— Там я уже был. И больше ноги моей там не будет без оружия.

— Галвестон-роуд не имеет никакого отношения к…

— Мисс Льюис, не надо делать из меня идиота. — Нката снова кивнул на ее телефон. — Вы, кажется, хотели куда-то позвонить. Так будете вы жаловаться на меня или уже передумали?

Харриет Льюис медленно выдохнула, перебирая в голове возможные варианты действий. Она обошла кресло, села в него и сказала:

— В том доме живет алиби Кати Вольф, констебль Нката. Это женщина по имени Норин Маккей, и она не желает идти в полицию, чтобы очистить Катю от подозрений. Вчера вечером мы ходили к ней, снова пытались уговорить ее. Но не преуспели. И я очень сомневаюсь, что вам повезет больше.

— Почему это? — спросил Нката.

Харриет Льюис разгладила юбку. Потеребила кончик нитки, высунувшийся из-под пуговицы пиджака.

— Если хотите, называйте это кодексом профессиональной этики, — в конце концов сказала она.

— Она адвокат?

Харриет Льюис поднялась с кресла.

— Мне придется позвонить Кате Вольф и попросить у нее разрешения ответить на этот вопрос, — заявила она.

Добравшись из Южного Кенсингтона домой, Либби Нил устремилась к холодильнику. Она страшно изголодалась по чему-нибудь белому, а в сложившихся обстоятельствах, решила Либби, она имеет право на послабление. В морозилке специально для таких случаев у нее была припасена пинта ванильного мороженого. Либби выкопала ее из-под мороженых овощей, схватила из ящика ложку и сорвала крышку с коробки. Потребовалось не меньше дюжины полных ложек, чтобы к ней вернулась способность мыслить.

Способность мыслить привела к появлению мыслей в голове, и первой мыслью стало: «Еще белого», поэтому Либби сунулась под раковину, где висел мешок с мусором. Вчера, предчувствуя нехороший день, она выбросила туда недоеденный пакет попкорна с чеддером, и теперь, не поднимаясь с коленей, начала заталкивать себе в рот остатки двумя руками сразу. Потом настала очередь упаковки мексиканских лепешек, которую она держала в качестве вызова собственной выдержке. Кстати, можно было считать, что это уже не совсем белый продукт, потому что лепешки покрылись темными пятнами плесени. Значит, ей удалось показать неплохие результаты, похвалила себя Либби. Ну и ладно, плесень легко соскрести ножом, а если что и попадет в желудок, не страшно. Это ведь тот же пенициллин.

Либби сняла с бруска сыра обертку, отрезала несколько толстых ломтей, плюхнула их на одну лепешку, прикрыла сверху другой и бросила получившееся сооружение на сковородку. Когда сыр расплавился, а лепешки подрумянились, она сняла сковороду с огня, скатала лепешки в трубку и устроилась на полу, чтобы в тридцать секунд умять все подчистую, как будто не ела три года.

Прикончив лепешки с сыром, она оказалась не в состоянии подняться с пола, поэтому осталась сидеть, прислонившись головой к дверце шкафчика. Ей необходимо было подкрепиться, оправдывалась она сама перед собой. Происходящее становится все более диким, а когда происходящее становится диким, нужно поддерживать высокий уровень сахара в крови. Кто знает, в какой момент придется действовать!

Гидеон не проводил ее из квартиры отца до машины. Он просто подвел ее к двери, открыл замок и, когда она вышла, запер его снова. Пока они шли по коридору, она успела спросить:

— С тобой все будет в порядке, Гид? Эта квартирка не самое лучшее место на свете, особенно если оставаться тут одному. Послушай, почему бы тебе не поехать со мной, а? Мы оставим твоему папане записку, и когда он вернется, то позвонит нам, и мы тогда приедем к нему.

— Я подожду его здесь, — сказал он и, не глядя на нее, распахнул перед ней дверь.

Интересно, гадала Либби, почему ему непременно хотелось дождаться отца? Неужели он задумал выяснить отношения по-крупному? Ей-то самой казалось, что такое выяснение давно уже назрело между отцом и сыном Дэвисами.

Она попробовала представить их стычку, каким-то образом спровоцированную открытием Гидеона, что до недавнего времени у него была вторая сестра. Итак: вот он хватает записку, посланную Ричарду матерью Вирджинии, и размахивает ею перед лицом отца. Он говорит: «Расскажи мне о ней, мерзавец! Расскажи, почему не дал мне узнать ее».

Либби казалось, что именно это заставило Гидеона сорваться с катушек после прочтения письма: папаня лишил его и второй сестры, при том что Вирджиния долгое время жила в получасе езды от дома Гидеона.

Почему же Ричард так поступил? Почему он пожелал изолировать Гидеона от оставшейся в живых сестры? Должно быть, решила Либби, им двигало то же соображение, которое определяло всю его жизнь: ничто не должно отвлекать Гидеона от игры на скрипке.

Нет, нет, нет. Тебе нельзя заводить друзей, Гидеон. Ты не можешь ходить на дни рождения к другим детям. Тебе нельзя заниматься спортом. Нельзя ходить в обычную школу. Ты должен упражняться, играть, выступать, зарабатывать. А это у тебя не получится, если тебя будут отвлекать от инструмента другие интересы. Сестра, например.

Боже мой, ужаснулась Либби, распаленная собственным воображением. Да он настоящее чудовище! Да он же покалечил Гидеону всю жизнь!

А вот интересно, какой могла бы быть жизнь Гидеона, если бы он не потратил ее всю целиком на музыку? Для начала, он бы ходил в школу, как и положено всем детям. Он бы увлекся футболом или другим видом спорта. Он бы полюбил кататься на велосипеде, падал бы с деревьев, сломал бы себе кость или даже две. Потом он стал бы встречаться с приятелями в баре, чтобы пропустить по стаканчику пива, стал бы ходить на свидания, шарил бы в девичьих трусиках. Был бы нормальным. Был бы совершенно не таким, как сейчас.

Гидеон заслуживает иметь то, что имеют — и совершенно бесплатно — другие люди, горячилась Либби. Он заслуживает друзей. Заслуживает любви. Он заслуживает семьи. Он заслуживает жизни. Но ничего этого он не получит до тех пор, пока его жизнью управляет Ричард и пока не найдется человек, готовый предпринять решительные действия, чтобы разрушить сложившиеся между Гидеоном и его проклятым отцом отношения.

Возбужденная этими мыслями, Либби замотала головой. В поле ее зрения попала столешница, на которой лежала связка с ключами Гидеона — от машины и от дома. Она бросила туда ключи, ворвавшись в кухню получасом ранее, обуреваемая голодом по белому. Теперь она взглянула на них новыми глазами. То, что они оказались в ее распоряжении, вдруг стало выглядеть знаком свыше, как будто божественное провидение направило ее в жизнь Гидеона, чтобы дать отпор его губителям.

Либби поднялась с пола. В состоянии отчаянной решимости она схватила ключи со стола, не давая себе времени одуматься. И быстро вышла из квартиры.

Глава 22

Ясмин Эдвардс вручила Дэниелу шоколадный торт и послала его через дорогу в армейский центр. Он удивился, памятуя о том, как в недавнем прошлом мать реагировала на его визиты к парням в форме, но тем не менее сказал: «Круто, мам», блеснул улыбкой и умчался в мгновение ока.

— Не забудь поблагодарить их за гостеприимство! — только и успела крикнуть ему вслед Ясмин. — Они ведь столько раз тебя чаем угощали.

Если Дэниелу эти слова и показались неожиданными после вспышек материнского гнева каждый раз, когда ей казалось, будто кто-то жалеет ее сына, то виду он не подал.

Оставшись одна, Ясмин села перед телевизором. На кухне тихонько булькала тушеная телятина, потому что — какая же она идиотка! — Ясмин по-прежнему была неспособна не сделать того, что решила сделать ранее. Точно так же она до сих пор не научилась изменять свою точку зрения или проводить черту — как не умела этого делать, будучи подружкой Роджера Эдвардса, его любовницей, женой и потом заключенной в тюрьме «Холлоуэй».

Так почему же сейчас она готова поступить иначе? Ответ лежал внутри ее, в онемевшей душе, где снова распускал свои ветви-плети страх. Она надеялась, что уже давно похоронила его. Выходило, что вся ее жизнь определялась и управлялась этим страхом, леденящим ужасом перед тем, что она отказывалась называть и чему не имела духа противостоять. Но все ее отчаянные попытки убежать от безымянного кошмара ни к чему не привели. Она опять столкнулась с ним лицом к лицу. Она старалась изгнать из головы все мысли. Она не хотела думать о том, что снова и снова доказывала жизнь: что бы она ни делала, как бы ни убеждала себя в обратном, ей не спрятаться. Ясмин ненавидела себя. Она ненавидела себя так же сильно, как ненавидела Роджера Эдвардса, и сильнее — гораздо сильнее, чем ненавидела Катю, которая подвела ее к этому моменту-зеркалу и заставила вглядеться в него. И неважно, что каждый поцелуй, каждое объятие, каждый акт любви и все до единого слова оказались построенными на лжи, пока еще не доступной пониманию Ясмин. Важнее было то, что она, Ясмин Эдвардс, позволила себе участвовать в этом. Она проклинала себя. Ее грызли тысячи острозубых «Я должна была знать».