Несмотря на это, новая компания не приходилась, видимо, ему по душе, и он боязливо вращал белками каждый раз, когда тот или другой из звериной банды слишком близко подходил к нему.
Когда солнце уже закатилось, Тарзан, Мугамби, Шита и Акут легли в засаду у водопоя и скоро заметили приближавшуюся лань; когда по знаку, данному человеком-обезьяной, все четверо бросились разом на не ожидавшее нападения животное, Мугамби решил, что бедная лань умерла от испуга раньше, чем ее коснулись звери.
Добыча была тотчас же поделена между участниками охоты, и дикарь развел костер, чтобы поджарить свою часть добычи; Тарзан же, Шита и Акут принялись поедать мясо в сыром виде, разрывая его своими острыми зубами и ворча друг на друга, если кто-либо завладевал чужим куском.
Едва ли нужно удивляться тому, что белый человек оказался ближе к зверям, чем чернокожий дикарь. Мы все рабы привычек, усвоенных воспитанием с детского возраста, и, когда отпадают внешние обстоятельства, заставляющие преодолевать их, мы легко возвращаемся вновь к тому, с чем сроднились и связаны неразрывными узами.
Мугамби от роду не ел никогда сырого мяса, в то время, как Тарзан до двадцати лет не пробовал жареной или вареной пищи и только последние три или четыре года приобщился к столу цивилизованных людей. Но не только привычка детства заставляла его предпочитать сырое мясо; нет, он находил, что вкус его в значительной мере портился от жарения, и гораздо более любил сочное мясо свежеубитой, еще теплой добычи.
Представителям культурного человечества, конечно, внушило бы ужас и отвращение то, что Тарзан находил тонкий вкус в сыром мясе и считал лакомством каких-то гусениц. Но мне думается, если бы и мы с детства питались подобной пищей и привыкли бы видеть, что все окружающие едят то же, то чувствовали бы к лакомствам Тарзана не больше отвращения, чем чувствуем к изысканным гастрономическим деликатесам, которые способны вызвать рвоту у африканского каннибала. Все дело здесь исключительно в привычке: близ озера Рудольфа, например, живет племя, которое не ест ни баранины, ни мяса крупного скота, в то время, как у соседних племен – это обычная пища. Недалеко от них другое племя любит ослиное мясо, от одного вида которого ближайшие их соседи чувствуют тошноту.
Можно ли после этого принять как абсолютную истину, что устрицы и лягушечьи ножки вкусны, а гусеницы и жуки совершенно несъедобны или что сырая устрица, проглоченная живьем, вызывает меньше отвращения, чем чистое, нежное мясо свежеубитой лани?
* * *
В течение следующих дней Тарзан был занят одной мыслью – найти способ использовать пирогу, чтобы добраться до материка. Он делал попытки научить обезьян управлять веслами; несколько раз он сажал некоторых из них в легкую лодку и давал им уроки гребного искусства в бухте, защищенной каменной грядой, где море было всегда спокойно.
Дав обезьянам в руки весла, он объяснял им, что они должны подражать его движениям. После двух-трех неудачных опытов он убедился, что потребуются долгие недели терпеливой дрессировки, чтобы сделать из них гребцов, так трудно обезьянам сосредоточиться на определенном деле и так быстро им надоедает однообразное занятие.
Впрочем, из всех антропоидов один составлял счастливое исключение – это был Акут. С самого начала он выказывал интерес к новому спорту. Казалось, он сразу понял назначение весел, что доказывало в нем более развитые умственные способности, чем у его сородичей, и Тарзан старался на скудном языке обезьян дать понять ему, каким образом нужно управлять веслами.
Отчаявшись в возможности выучить обезьян грести, Тарзан решил приспособить пирогу под парус и принялся плести большое полотнище из древесного лыка.
Расспрашивая Мугамби, Тарзан узнал, что материк лежит не на очень значительном расстоянии от острова. Чернокожий вождь рассказал, что страна племени Вагамби расположена в глубине материка, на верховьях реки Угамби, и никто из его племени до сего времени не добирался до океана: на этот раз его воины добрались до устья реки и отъехали слишком далеко от берега на своем утлом суденышке. Захваченные отливом и сильным береговым ветром, они вскоре потеряли из виду землю. Они пробыли в открытом море целую ночь и не переставали грести, как им казалось, по направлению к родному берегу. Увидев при восходе солнца землю, они очень обрадовались, считая, что перед ними материк. Только от Тарзана Мугамби узнал, что он попал на остров.
Чернокожий вождь с опаской и недоверием смотрел на парус, который Тарзан смастерил из столь ненадежного материала; он находил, что плетение рассыплется при первом сильном порыве ветра.
Однако Тарзан надеялся, что, если ветер будет ему благоприятствовать, он успеет на своем маленьком паруснике добраться до континента даже при малой затрате сил. Он считал, что во всяком случае лучше погибнуть в открытом море, чем оставаться на этом пустынном островке без надежды когда-либо выбраться отсюда, так как было ясно, что остров этот не нанесен на морские карты.
В течение нескольких дней пирога была оснащена, на ней был поставлен парус, и при первом же попутном ветре она приняла на свой борт странный и страшный экипаж, какого никогда не бывало ни на одном судне в мире.
Экипаж этот составляли, не считая самого Тарзана: Мугамби, Акут, пантера Шита и дюжина громадных обезьян-самцов из племени Акута.
VI
СТРАШНАЯ КОМАНДА
По узкому проливу между рифами медленно двигалась пирога со страшной командой. Она должна была выйти отсюда в открытое море. Тарзан, Мугамби и Акут сидели на веслах: воспользоваться парусом было нельзя, потому что высокий берег задерживал порывы ветра.
Шита лежала, свернувшись у ног Тарзана. Он решил держать дикого зверя подальше от других путешественников: малейшего повода было бы достаточно, чтобы Шита набросилась на кого-нибудь из них. Только на белого человека она смотрела с покорностью, как на своего господина.
Мугамби сидел на корме судна, напротив него скорчился на дне пироги Акут, а между Акутом и Тарзаном помещалось двенадцать волосатых антропоидов, подозрительно озиравшихся по сторонам и с вожделением смотревших на родной берег.
Все шло хорошо, пока лодка не вышла в открытое море. Но вот берег остался позади, ветер вырвался на простор, натянув с силою парус, и легкое судно понеслось по волнам, колыхаясь, как маленькая щепка.
И чем дальше неслось оно в море, тем выше и выше вздымались волны.
В лодке началась паника. Волны и качка привели обезьян в ужас.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
