и тоской по родным местам. Вся работа Фрэнсис была проникнута чувством глубоким, сильным и светлым, и в конце – как утешение – с убедительной страстностью зазвучала вера в Бога.
С точки зрения языка работа была написана весьма вдумчиво и почти безукоризненно, стиль ее отличался гармоничностью и изяществом.
Мадемуазель Рюте, присутствовавшая при чтении этой работы, недурно понимала по-английски, хотя сама ни говорить, ни писать не могла. Все время, пока я читал, глаза ее и пальцы заняты были батистовым платочком, по краю которого она выделывала то ли рубчик, то ли каемочку; директриса никак не отреагировала на услышанное, и в лице ее была какая-то отстраненность – ни удивления, ни одобрения, ни интереса или удовольствия на нем не отражалось, как, впрочем, не было и пренебрежения, досады или скуки; если и говорило что-нибудь это непроницаемое выражение лица, то лишь нечто вроде: «Все это слишком банально, чтобы вызвать эмоции или какое-то мнение».
Когда я закончил урок, поднялся гул; несколько учениц, обступив м-ль Анри, принялись засыпать ее комплиментами; тут сквозь шум раздался ровный, невозмутимый голос директрисы:
– Девушки, собирающиеся уходить, извольте разобрать плащи и зонтики и, пока не полил дождь – надо сказать, дождик едва накрапывал, – поспешить домой; остальные будут дожидаться своих служанок, пока те не приедут их забрать.
И поскольку пробило уже четыре, ученицы стали расходиться.
– Мсье, на пару слов, – сказала, ступив на возвышение, м-ль Рюте, жестом давая понять, чтобы я немедленно отложил свою касторовую шляпу, которую успел уже схватить.
– Я к вашим услугам, мадемуазель.
– Мсье, безусловно, вы избрали блестящий способ поощрять прекрасные порывы и устремления учащихся – обращать всеобщее внимание на успехи старательного, трудолюбивого ученика. Однако не думается ли вам, мсье, что в данном случае восхваленная вами особа едва ли может конкурировать с другими ученицами? Мадемуазель Анри старше большинства из них и к тому же обладает изначальными преимуществами в усвоении английского языка; с другой же стороны, она из более низкой среды, нежели девицы, и посему, открыто, при всех воздавая ей почести, вы тем самым вызовете невыигрышные для нее сравнения и возбудите в ученицах далеко не самые желательные в отношении мадемуазель Анри чувства. Будучи же заинтересованной в ее благополучии, я стремлюсь защитить ее от неприятностей такого рода. Кроме того, мсье, как я уже вам однажды намекала, в мадемуазель Анри сильно развито amour-propre, а подобные чествования будут способствовать непомерному разрастанию сего качества, которое следовало бы скорее сдержать и приугасить. Далее, мсье, как я склонна считать, честолюбие, особенно в образовании, совсем не то, что нужно поощрять в женщине; посудите сами, что будет содействовать благополучию и счастью мадемуазель Анри: если ей внушат, что жизнь ее должна состоять в спокойном, умеренном выполнении общественных обязанностей или если будут подталкивать ее амбиции публичной похвалой и рукоплесканиями? Возможно, мадемуазель Анри никогда не выйдет замуж – с ее скудными средствами, мелкими связями, ненадежным здоровьем (а я полагаю, у нее чахотка, болезнь эта уже унесла ее матушку) более чем возможно, что никогда не выйдет; во всяком случае, я не вижу для нее способа подняться до такого положения, когда подобный шаг стал бы возможен; и, согласитесь, даже в незамужней жизни для нее желательнее будут характер и наклонности почтенной, достойной дамы.
– Бесспорно, мадемуазель, – ответил я. – Суждения ваши не допускают возражений.
И, опасаясь, что сие словоизвержение возобновится, я под прикрытием согласия поспешно удалился.
Спустя пару недель я обнаружил в журнале посещаемости первый пробел против фамилии Фрэнсис. День-другой я лишь удивлялся ее отсутствию, не желая никого выспрашивать о причинах этого; я надеялся, впрочем, выведать объяснение из какого-нибудь случайно брошенного слова и тем самым избежать глупых улыбок учениц и злословия.
Прошла еще неделя, а парта у самой двери по-прежнему оставалась свободной. И поскольку никто в классе даже не заикнулся об этом обстоятельстве, поскольку, напротив, все словно сговорились соблюдать молчание на сей предмет, я решился наконец coûte que coûte[190] пробить лед этой нелепой таинственности. На роль информатора я выбрал Сильвию: от нее я мог рассчитывать получить вразумительное объяснение, не сопровождающееся вилянием, хихиканьем и прочими глупостями.
– Où donc est Mademoiselle Henri?[191] – спросил я однажды, возвращая Сильвии проверенную тетрадь.
– Elle est partie, Monsieur[192].
– Partie! Et pour combien de temps?[193]
– Elle est partie pour toujours, Monsieur; elle ne reviendra plus[194].
– Как?! – вырвалось y меня восклицание; помолчав немного, я осторожно спросил: – En etes-vous bien sure, Sylvie?[195]
– Oui, oui, Monsieur; Mademoiselle la directrice nous l’a dit elle-même il y a deux ou trois jours[196].
Расспрашивать далее я не мог: препятствовали этому и место, и время, и обстоятельства. Разумеется, мне хотелось бы узнать причину внезапного исчезновения учительницы из пансиона, а также доброволен ли был ее уход; я сдержал уже готовые вылететь вопросы: кругом были нежелательные слушатели.
Через час, проходя по коридору, я остановился возле надевавшей шляпку Сильвии и спросил:
– Сильвия, вам известен адрес мадемуазель Анри? У меня остались кое-какие ее книги, – добавил я на всякий случай, – и мне бы нужно было их переслать.
– Нет, мсье, – ответила Сильвия. – Но, может быть, Розалия, привратница, его знает?
Комната Розалии как раз была рядом; я вошел и осведомился у нее насчет адреса м-ль Анри. Розалия, разряженная француженка-гризетка, оторвалась от работы и уставилась на меня слишком понимающе и именно с такой улыбкой, какой я более всего опасался. Ответ ее был словно заготовлен; она абсолютно ничего не знала о местопребывании м-ль Анри и вообще никогда не знала ее адреса.
С раздражением развернувшись – ибо я уверен был, что она лжет и что для того только ее здесь и держат, – я чуть не натолкнулся на того, кто внезапно оказался за моей спиной, – на директрису. Мой резкий поворот заставил ее отступить на пару шагов. Я вынужден был принести извинения, что и сделал весьма сжато и отрывисто, без намека на учтивость. Едва ли кому нравится, когда его прямо-таки выслеживают, к тому же я и без того был изрядно раздосадован – так что, увидев м-ль Рюте, я с трудом подавил в себе ярость. В тот момент, когда я обернулся, в лице ее была злость, смешанная с голодным любопытством; директриса буквально сверлила меня взглядом. Только успел я уловить это выражение, как оно сменилось вкрадчивой улыбкой, а грубоватое мое извинение было принято с легкостью и даже остроумием:
– О, ничего страшного, мсье, вы ведь только изволили тронуть локтем мою прическу. Она от этого не слишком пострадала, чуточку лишь растрепалась.
И м-ль Рюте поправила прическу; быстро пробежав пальчиками по локонам, она разделила их на множество струящихся завитков. Затем она с живостью заговорила:
– Розалия, я пришла сказать, чтобы вы не мешкая закрыли окна в гостиной; поднялся сильный ветер, и муслиновые занавеси быстро запылятся.
Розалия ушла.
«Теперь-то уж номер не пройдет, – подумал я. – Мадемуазель Рюте, вероятно, считает, что низкое ее подслушивание хорошенько спрятано под мастерски выдуманным предлогом, тогда как на самом деле он прозрачен, как эти муслиновые занавески». Во мне вскипело желание отбросить эту завесу лжи и напрямик высказать директрисе, что я думаю насчет ее действий. «И все же при скользкой земле лучше подковать лошадь на шипы», – решил я и потому начал так:
– Я узнал, что мадемуазель Анри покинула ваше заведение. Она уволена, надо полагать?
– О, это как раз то, о чем я желала с вами переговорить, мсье, – ответила директриса вполне натурально и доброжелательно. – Но здесь не место для такой беседы. Не будет ли мсье угодно на минутку пройти в сад?
И она двинулась впереди меня по коридору к стеклянной двери.
– Ну вот, – произнесла директриса, когда спустя некоторое время мы оказались на дальней аллее и пышные кусты и деревья, в пике своей летней красы, загородили нас отовсюду, внушив тем самым ощущение пустынности даже на столь небольшом клочке земли в сердце столицы. – Ну вот; когда
