Горы давали больше поводов для раздумий. Серые и хмурые, с подошвами, тонувшими в зеленых коврах лесов, они грозили небесам обледеневшими вершинами, словно некое воинство гигантов в серебряных шлемах и темных панцирях, желавших помериться силой с богами. Казалось, они бросают вызов земле и океану, и небу, и лежавшей за ним Великой Пустоте, уверенные в своей несокрушимости и мощи - либо наоборот, выступая их союзниками, показывают человеку его ничтожность и бренность в сравнении с вечностью. Дженнак склонялся ко второй мысли; и, вспомнив о рассказанных Амадом легендах, подумал, что горы, пожалуй, столь же подходящее место для бесед с богами, как и безбрежные пески пустынь.
Вскоре над исполинским хребтом поднялось солнце, священный Глаз Арсолана, и в жарких его лучах ледяные пики засверкали розовым и алым - оттенками, напоминавшими цвет крови светлорожденных. Являлось ли это неким знамением? Приветствием, которое горы посылали человеку, чуть более долговечному, чем все остальные, хоть срок его жизни тоже был неизмеримо крохотным для этих каменных гигантов? Некогда еще непрожитые годы представлялись Дженнаку в виде ступеней огромной лестницы, ведущей на вершину холма, с которой открывался вид на землю и океан, на страны и народы, на прошлое и будущее, но сколь ничтожно малой являлась эта высота рядом с величием гор! Он измерял свою жизнь веками, они - миллионолетиями; и все человеческие проблемы, все стремления и идеи, о которых Дженнак толковал сказителю-бихара, были для них столь же эфемерны, как дым над костром, отпылавшим во времена Пришествия.
С этой мысль Дженнак, вместе со своими людьми, отправился спать в большой хоган в носовой части плота. Рядом, в еще более просторном помещении, устроился Чааг Чу, и для посторонних глаз все выглядело так, будто верный телохранитель-сеннамит стережет покой хозяина. Но, пробудившись после полудня, Дженнак передоверил эту миссию Уртшиге, а сам, вместе с Ирассой и Амадом, отправился осматривать плот.
Он впервые путешествовал на таком плавательном средстве, хотя не раз доводилось ему встречать торговые арсоланские плоты, курсировавшие в водах южного Ринкаса. Но этот плот, называвшийся "Одотори Раа", что значило "Милость богов", являлся боевым, и ни один из купеческих не мог сравниться с ним размерами и быстроходностью. Собственно, "Одотори" был связан из четырех плотов шириною в сто локтей и вдвое больше длины, а значит, расстояние от носовой до кормовой башен равнялось четыремстам шагам. Плоты соединялись цепями и прочными сходнями, но каждый мог плавать и сражаться независимо от соседей, в том случае, если бы какой-то фрагмент сооружения был поврежден штормом или загорелся от зажигательных снарядов неприятеля.
У "Одотори" имелись две палубы, двенадцать мачт с огромными прямыми парусами, по три на каждом из плотов, восемь башен, стрелковые помосты и две сотни весел, используемых для маневрирования и причаливания к берегу. Нижняя часть плота была собрана из больших бальсовых бревен, пропитанных смолами и обеспечивающих плавучесть всего сооружения; их покрывали дубовые доски, и из того же розового дуба воздвигли каркас, поддерживающий верхнюю палубу, тоже бальсовую, так как эта древесина отличалась поразительной легкостью. Правда, она была не слишком долговечной, но тут человек мог помочь природе, укрепив дерево специальными составами. После этой обработки бальса приобретала золотисто-желтый цвет и звенела под ударом подобно бронзовому щиту.
На нижней палубе, под защитой верхней, располагались гребцы, они же - копейщики на случай штурма; еще было три сотни стрелков и секироносцев, а также прислуга метательных машин, установленных на обеих палубах. В межпалубном пространстве громоздилось всяческое снаряжение, сложенное в идеальном порядке и тщательно привязанное; были тут огромные баки с пресной водой, корзины с зерном и сушеными фруктами, связки копий и дротиков, метательные ядра и горшки с зажигательной смесью, запасы топлива и одежды. Кое-где в настиле зияли прямоугольные колодцы с установленными над ними громоздкими механизмами, поднимавшими и опускавшими лопасти из несокрушимого железного дерева; как выяснилось, они выполняли роль управляющих весел, обеспечивая поворот всей огромной махины плота. Моряк, помощник начальствующего на "Одотори", объяснил Дженнаку, что маневрирование с помощью весел, выдвижных килей и парусов требует великого искусства и согласованных действий всей команды; чтобы развернуть плот хотя бы на палец, надо трудиться целый всплеск времени.
Дженнак кивнул. За прошедшие годы он сделался опытным навигатором, и теперь мог оценить все достоинства и недостатки столь необычного средства передвижения, каким являлась эта плавучая крепость, способная разгромить своими метательными машинами целый прибрежный городок. Медленное и сложное маневрирование было платой за большую грузоподъемность, непотопляемость, огневую мощь и устойчивость; никакой шторм не был страшен плоту, но лишь в удалении от берега, от скал, рифов и мелей, грозивших если не гибелью, то долгой стоянкой и ремонтом. Разумеется, играла роль и скорость: даже под всеми своими парусами и веслами, "Одотори" шел вдвое медленнее "Хасса". Не сокол, летящий над волнами, а черепаха, что давит их своим плоским брюхом!
Но, без сомнения, такой плот сумел бы пересечь Бескрайние Воды, затратив на это пусть не месяц, а два или три. Что касается Западного океана, то тут Дженнака одолевали сомнения, ибо протяженность этих морских пространств оставалась неизведанной, и путешествие "Одотори" могло бы затянуться на год или два. А разве можно запасти воду и пищу на такой срок для шестисот-семисот мореходов? Даже огромные размеры плота не позволяли это сделать, и здесь преимущество быстрых драммаров было очевидным. Не говоря уж о морском сражении, где скорость маневра - залог победы!
Однако Амад, относившийся к подобным проблемам не столь профессионально, был очарован. Он странствовал по этому огромному сооружению с раскрытым ртом, восхищаясь его величиной, и множеством лестниц, мостков и переходов, и десятками удобных жилищ, располагавшихся в башнях и между палубами, и многолюдством команды, состоявшей из чистокровных арсоланцев, и высотой мачт со смотровыми площадками, и золотистым цветом парусов, украшенных солнечным диском и письменными знаками, из которых складывались божественные имена. Наконец он устал, да и Дженнак с Ирассой почувствовали утомление; они вернулись к себе, вкусили вечернюю трапезу и, полюбовавшись на горы и солнце, опускавшееся в океан, развернули спальные ковры.
Так миновало четыре дня, в которые между Дженнаком и Чааг Чу было сказано не больше сотни слов. Видимо, Стоящий За Спиной был всерьез напуган неразговорчивыми атлийскими шпионами, и нарушением секретности порученного ему дела, и тем, что случилось на горной дороге, так что теперь он тщательно поддерживал версию Дженнака о бравых телохранителях-сеннамитах, горевших желанием послужить в Инкале и усладить свои взоры блеском арсоланского золота. А если так, то о чем толковать важному сановнику с простыми воинами, пусть даже и сеннамитами? Для всех, в том числе и для кормчего "Одотори", Дженнак оставался наемником, принятым на службу вельможей властителя; ну, а по каким делам сей вельможа плавал в Лимучати, кормчего не касалось. Он был всего лишь Рукой, морским военачальником среднего ранга, тогда как советник владыки, подобный Чаагу Чу, приравнивался к накому либо к правителю крупного города.
Наступил вечер Дня Глины, двадцать восьмого в каждом месяце, и "Одотори" повернул к арсоланским берегам. Он двигался к военной гавани, где стояло шесть таких же огромных плотов, каждый у своего каменного пирса, огражденного продолговатым и высоким сооружением, по мысли Дженнака, казармой или складом. Подробностей в сгущавшихся сумерках он разглядеть не мог, и понял лишь, что гавань велика и скрыта за массивными наклонными стенами, поверх которых горели огни и расхаживали часовые. Затем на одной из башенок "Одотори" загрохотал барабан, дальняя пристань озарилась светом факелов, и плот, направляемый ударами весел, медленно и торжественно скользнул к пирсу.
