Читаем без скачивания Семья Тибо.Том 1 - Роже Мартен дю Гар

— Да, на следующий. — И добавил сдержанным тоном: — Сразу же после сцены с…

Сцена с отцом, сцена в замке Сереньо! Антуан совсем о ней забыл.

— Отец об этом даже словом не обмолвился, — поспешил он уверить брата.

Лицо Жака выразило непритворное удивление. Однако он отвел глаза и махнул рукой, как бы говоря: «Ну что ж, пусть… У меня не хватает духу вспоминать об этом…»

«Так вот почему он не дождался моего возвращения из Гавра!» — чуть ли не радостно подумал Антуан.

Жак снова уселся в прежней позе и продолжал задумчиво насвистывать. Линию его бровей прорезала нервическая складка. Вопреки своей воле он забылся на миг и снова пережил те трагические минуты: отец и сын с глазу на глаз в столовой; завтрак уже кончен; отец спросил что-то о начале учения в Эколь Нормаль, и Жак грубо заявил ему, что не желает учиться; с двух сторон последовал обмен все более и более оскорбительными репликами; отцовский кулак с размаху замолотил по столу… Доведенный до отчаяния, Жак в порыве какого-то непонятного безумия бросил, как вызов, имя Женни, потом, презрев все отцовские угрозы, начал угрожать сам и, потеряв голову, выкрикнул слова, которые не вернешь назад. Затем наступил момент, когда, опьянев от возмущения и отчаяния, он сжег за собой все мосты, закрыл себе все пути к отступлению, — выбежал из комнаты с криком: «Я убью себя!»

Картина эта возникла в его памяти с такой предельной точностью, такой болью отозвалась в душе, что он вскочил с кресла, будто ужаленный. Антуан успел подметить растерянность, промелькнувшую в глазах брата. Но Жак мгновенно овладел собой.

— Уже четыре, — проговорил он, — и если я хочу успеть… — Он надевал пальто, казалось, ему не терпится поскорее выбраться из дома. — А ты здесь меня подожди, хорошо? Я вернусь к пяти. Чемодан сложить недолго. Пообедаем в буфете на вокзале, так будет быстрее. — Он положил на стол несколько беспорядочно набитых папок. — Вот, — добавил он, — может, тебе будет любопытно посмотреть… Статьи, маленькие рассказики… По-моему, это не самое худшее из того, что я написал за последние годы…

Он уже переступил порог и вдруг оглянулся с неловким усилием. И бросил, стараясь говорить как можно непринужденнее:

— Кстати, ты ничего не сказал мне о… о Даниэле…

Антуану почудилось, будто Жак чуть было не сказал… «о Фонтаненах».

— О Даниэле? Представь себе, мы сейчас с ним большие друзья! После твоего отъезда он показал себя таким преданным, таким любящим…

Желая скрыть растерянность, Жак всем своим видом изобразил величайшее удивление, а Антуан, в свою очередь, притворился, что верит брату.

— Тебя это удивляет? — засмеялся он. — Правда и то, что мы с ним ужасно разные. Но, в конце концов, я принял его жизненную концепцию: для него, то есть для художника, она вполне закономерна. А знаешь, он, вопреки всем ожиданиям, преуспевает! После выставки у Людвигсона в тысяча девятьсот одиннадцатом году он приобрел известность. Может продать столько картин, сколько захочет, но пишет он очень мало… Да, мы с ним разные, вернее, были разные, — уточнил Антуан, он был рад случаю поговорить о себе и доказать Жаку, что портрет Умберто уже давно утратил сходство с оригиналом. — Знаешь, я теперь не так бескомпромиссен в своих поступках, как прежде! И не считаю столь необходимым…

— Он в Париже? — резко перебил его Жак. — Он знает, что…

Антуану удалось сдержать мимолетную досаду:

— Нет, конечно, он сейчас отбывает воинскую повинность. Служит сержантом в Люневиле{100}. Осталось еще месяцев десять до октября тысяча девятьсот четырнадцатого года. В последнее время я его почти совсем не видел.

Он замолк, словно замороженный угрюмым, отсутствующим, пристальным взглядом Жака.

А Жак, убедившись, что теперь голос не выдаст его смятения, проговорил:

— Смотри за печкой, Антуан, а то потухнет.

И вышел.

XI

Оставшись один, Антуан приблизился к столу и с любопытством открыл папку.

Там лежали в беспорядке, навалом, различные бумаги Жака. Первым делом ему попались вырезанные из газет статьи на злободневные темы и подписанные: «Жак-фаталист»{101}. Потом цикл стихов, кажется, о горах, напечатаны они в бельгийском журнале под псевдонимом «Ж. Мюлленберг». Наконец, серия коротеньких новелл, вернее набросков, объединенных общим заголовком: «Страницы из черной тетради», подписанные: «Жак Боти». И, видимо, построенные на репортерском материале. Антуан прочел некоторые из них: «Восьмидесятилетние».

«Самоубийство ребенка». «Ревность слепца». «Гнев». Персонажи этих новеллок, взятые из будничной жизни и обрисованные одним штрихом, производили впечатление своей выпуклостью; стиль, беглый, рубленый, такой же, как в «Сестренке», но лишенный на сей раз всякого лиризма, сообщал этим заметкам оттенок достоверности, что усиливало интерес.

Но непокорное, ускользающее внимание не позволяло Антуану насладиться этими страницами. Слишком много неожиданного произошло с сегодняшнего утра. А главное, как только он оставался один, мысль его неотвратимо возвращалась в комнату больного, покинутого накануне, где, быть может, уже началось самое страшное. Имел ли он право уезжать? Да, имел, коль скоро привезет с собой Жака…

Его отвлек от этих мыслей негромкий стук в дверь, решительный и скромный.

— Войдите, — крикнул Антуан.

Не без удивления он различил на темном фоне лестничной клетки женский силуэт. Ему почудилось, будто он узнает молодую женщину, которую заметил нынче утром за завтраком. В руке она держала корзину, наполненную полешками. Антуан поспешил освободить ее от ноши.

— Мой брат только что ушел, — сообщил он.

Она кивнула головой, что могло означать: «Сама знаю», а возможно: «Поэтому-то я и пришла сюда». Она разглядывала Антуана, даже не пытаясь скрыть своего любопытства, но в поведении ее не было и капли двусмысленного, столь обдуманной казалась эта смелость, порожденная, очевидно, какими-то важными причинами. Антуану показалось, будто ее глаза заплаканны. Вдруг она взмахнула ресницами и без всякого перехода спросила дрогнувшим голосом, в котором прозвучал упрек:

— Вы его увозите?

— Да… Наш отец очень болен.

Она, очевидно, не слушала его.

— Зачем? — запальчиво спросила она. И даже ногой топнула. — Я не хочу!

— Наш отец умирает, — повторил Антуан.

Но ей ни к чему были любые объяснения. Глаза ее медленно наполнились слезами. Она повернулась всем телом к окну, сжала руки, ломая пальцы, потом снова опустила их.

— Он не вернется! — глухо произнесла она.

Была она высокая, широкоплечая, пожалуй, даже дородная, движения у нее были суетливые, а позы вялые. Две лоснящихся тяжелых косы светло-пепельного цвета венчали ее низкий лоб и спадали узлом на затылок. Под этой диадемой лицо ее с правильными, грубоватыми чертами казалось царственным, что подчеркивалось еще рисунком рта, совсем как у греческих статуй, изогнутого, волевого, пухлого, с двумя чувственными складочками в уголках губ.

Она обернулась к Антуану.

— Поклянитесь мне, поклянитесь Иисусом Христом, что вы не помешаете ему вернуться!

— Да нет, почему же? — примирительно ответил Антуан и улыбнулся.

Она не ответила на его улыбку. Сквозь слезы, блестевшие на ресницах, она пристально смотрела на Антуана. Под туго обтянутым платьем бурно дышала грудь. Она, не смущаясь, позволяла разглядывать себя. Потом достала из-за выреза платья маленький носовой платок, свернутый комочком, прижала его к глазам, к ноздрям и шумно перевела дух. Ее бесцельно блуждавшие глаза, медленно перекатывавшиеся под веками, были бархатистые, сладострастные. Гладь спящих вод: только временами по ним проходила зыбь неуловимой мысли. Тогда она наклоняла голову или отворачивалась.

— Он вам обо мне говорил? О Софии?

— Нет, не говорил.

Между сомкнувшимися ресницами блеснул синеватый огонек.

— Только не передавайте ему, что я здесь вам наболтала…

Антуан снова улыбнулся:

— Но вы еще ничего мне не сказали, сударыня.

— О, напротив, — возразила она, откинув назад голову и глядя на Антуана из-под полуопущенных век.

Она поискала глазами складной стул, подтащила его к Антуану и села так поспешно, будто в распоряжении ее была только одна эта минута.

— Очевидно, вы, — вдруг заявила она, — очевидно, вы связаны с театром… — Антуан отрицательно качнул головой. — Нет да. Вы ужасно похожи на одну открытку, которая у меня есть… На великого парижского трагика. — При этих словах она улыбнулась — улыбкой, полной истомы.

— Вы любите театр? — спросил Антуан. Он почему-то не спешил разуверить девушку в ее ошибке.