Хасар ввалился внутрь следом за дверью и остановился перед напуганной семьей своего брата. Там были Бортэ и Угэдэй. Прежде чем дядя сумел выпрямиться, Угэдэй вскочил на ноги и встал перед ним, положив руку на рукоять меча. Едва замечая его, Хасар гневно глядел на четверых детей, рожденных Чахэ: двух девочек и двух мальчиков. Они застыли в свете лампы и испуганно разглядывали окровавленную одежду своего дяди.
Занеся меч, Хасар ринулся к детям. Бортэ закричала, и Угэдэй тотчас бросился на дядю, не успев обнажить клинок. Мужчины упали на пол, но Хасара переполняла ярость, и остановить его было не так-то просто. Отшвырнув Угэдэя словно пушинку, он легко вскочил на ноги. Свист извлекаемого из ножен клинка немного отрезвил Хасара, и дядя медленно поднял глаза на племянника. Угэдэй был готов принять бой.
– Поди прочь! – зарычал Хасар.
Сердце забилось чаще. Угэдэй чувствовал, как по телу пробегает мелкая дрожь, но не отступал. Напряжение между мужчинами разрядила Бортэ. В воздухе витала смерть, и хотя Бортэ была ужасно напугана, она старалась говорить как можно спокойнее.
– Хасар, ты пришел, чтобы убить меня? – спросила она. – На глазах у детей?
Хасар вздрогнул, словно очнувшись.
– Не тебя, – возразил он. – Чингис мертв. А это дети его шлюхи.
Бортэ тоже осторожно поднялась со своего места и преградила Хасару путь, двигаясь, как змея перед броском. Она раскинула руки, защищая детей за спиной.
– Тебе придется убить меня, Хасар, – сказала она. – Ты не тронешь детей.
Хасар застыл в нерешительности. Жгучая ярость, что пригнала его назад в лагерь и водила от юрты к юрте, начала угасать, но Хасар еще цеплялся за нее, желая отомстить. Его глаза встретились с глазами Угэдэя. Вместе с печалью и горем в них сверкнуло прозрение. Юноша вытянулся во весь рост перед дядей, мелкая дрожь в руках внезапно исчезла.
– Если мой отец мертв, Хасар, – объявил он, – значит я хан монголов.
Хасар нахмурился. Гнев ушел, и Хасар почувствовал себя разбитым и старым.
– Нет, Угэдэй. Племена еще должны принести тебе клятву. А пока уйди с дороги.
Хасар не мог смотреть в желтые глаза стоявшего перед ним наследника Чингиса. Они напоминали о его отце, и когда Угэдэй заговорил снова, даже в его голосе звучали интонации Чингиса.
– Ты не убьешь моих сестер и братьев, темник, – произнес он. – Ступай и смой кровь с лица. Я поеду с тобой взглянуть на отца. А здесь тебе сегодня больше нечего делать.
Хасар повесил голову. Горе окатило его огромной черной волной. Меч выпал из руки, и Угэдэй едва успел поддержать дядю, когда ноги того подкосились и он начал падать. Угэдэй пошел с ним к выходу и обернулся на мать только раз, а та смотрела ему вслед, дрожа, но облегченно вздыхая.
Эпилог
Все было по-новому. Братья и сыновья Чингиса не оставили хана на холмах чужой страны. Его тело, обернув пропитанными маслом белоснежными простынями, перевозили с места на место, обращая тем временем земли Си Ся в пепел и дым пожарищ. На то была последняя воля хана, и монголы не торопились с ее выполнением. За год опустошений и грабежей все города и деревни превратились в руины. Население страны, все до последнего человека, было истреблено. Земля покрылась гниющими трупами.
Лишь тогда монгольский народ двинулся на холодные равнины севера, везя своего первого хана в Хэнтэйские горы, где он появился на свет. Предание о нем было спето и рассказано уже тысячу раз, и однажды полная повесть о его жизни была прочитана Тэмуге по составленной им исторической хронике. Пергаментные рукописи Тэмуге навечно скрепили слова, и они больше не меняли ни формы, ни содержания, сколько бы раз он ни повторил их.
Ханом стал Угэдэй. Он не собирал племена и не требовал от них принести клятву верности, пока тело отца покоилось в масле и пеленах. И все же вся власть сосредоточилась в руках Угэдэя, и его брат Чагатай, даже если и злился на возвышение Угэдэя, не смел выказывать недовольство открыто. Народ оплакивал хана, и после его ухода не нашлось никого, кто дерзнул бы оспорить право Чингиса на выбор преемника. Теперь, когда Чингис завершил свой жизненный путь, люди до конца осознали, что́ он сделал и значил для них. Его народ процветал, его враги обратились в пыль. Все остальное не имело для них значения.
Хмурым утром дул холодный восточный ветер. Сыновья и братья Чингиса ехали во главе скорбной процессии, оставив народ на кочевьях. Тэмуге позаботился о каждой мелочи, позаимствовав многое из погребальных обрядов чужих племен. Он ехал вместе с Хасаром и Хачиуном позади повозки, запряженной лучшими лошадьми. Животными правил один из командиров минганов, погоняя их длинным шестом. За спиной возницы на повозке стоял обитый железом простой деревянный ящик, который порой казался слишком маленьким для великого человека, лежащего в нем. Накануне все без исключения мужчины, женщины и дети приходили в течение нескольких дней, чтобы возложить руку на теплое дерево.
Почетный эскорт состоял всего из ста всадников, крепких и юных. Вместе с ними ехали сорок девушек. Всю дорогу они причитали и обращались с мольбой к Отцу-небу, оплакивая великого человека, которого провожали в последний путь, чтобы духи услышали их. Великий хан не должен был остаться в горах в одиночестве.
Достигнув места, которое Тэмуге выбрал и подготовил для погребения,
