– Вы не понимаете, вы не можете понять, но позвольте мне сказать вам, что у меня действительно высокоэмоциональные отношения с моим другом, а с вами… я даже не хочу говорить… с вами – ровные.
– Это как это – «высокоэмоциональные»? Ты хочешь сказать, что вы постоянно спорите?
– Высокоэмоциональные отношения означают высокоэмоциональные отношения.
– И вы не даете им выхода?
– Мы настроены довольно критически по отношению друг к другу, он много читает, он читает книги, посвященные проблеме терроризма, он не особо любит говорить об этом, его теория заключается в утверждении, что только терроризм может принести подлинную свободу, размышляя, он сам пришел к такому выводу.
Пока я, всхлипывая, рассказывала ему все это, учитель опустил голову и испустил глубокий вздох:
– Тебя хоть чему-нибудь научила поездка на Кубу? Не говори, пожалуйста, о терроризме что попало, я твоего друга не знаю, да и знать не хочу; в настоящее время в этой стране не найдется ни одного человека, который бы не рассуждал на эту тему или не утверждал бы, что у него есть некоторый опыт в данном вопросе; террорист – это человек, готовый на все, чтобы выжить, ты же видела такое на Кубе, разве нет? Кастро и его партизаны? Студенты Гаванского университета, которых пытала тайная полиция после провала нападения на арсенал Монкады? Ты видела фотографии этих людей с выколотыми глазами, так что перестань тут рассказывать глупости.
Он сказал мне все это очень спокойно, но в голосе его звучала тоска; я пыталась остановить кровь, лившуюся из пореза на губе, прикладывая бумажный платок, а потом я начала рассказывать, глядя при этом ему прямо в глаза, о том, как занималась любовью со своим приятелем. Мне не давала покоя мысль: «Но почему этот человек теперь вспомнил о людях с выколотыми глазами?», мне казалось, что он прямо сейчас выколет глаза мне самой, и при этом он говорил так вежливо, почти нежно… это бесило меня, я стала помышлять о том, как бы вывести его из равновесия, и вот, чувствуя, как от страха подводит живот, и глотая слезы, я стала расписывать свои впечатления о сексе с этим юнцом, я рассказала ему о нашей первой ночи, как мы спали вместе, оба совершенно голые, и пока говорила, я на самом деле вспомнила ту ночь, невероятно, но я почувствовала, что возбуждаюсь, словно бы этот мальчик любил меня как мать, как богиню; действительность была в тот момент послушна мне, мы лежали вместе, я слышала, как он дышит, стараясь сдержаться, и тогда, не говоря ни слова, спустила с него трусы, и в ту же секунду он кончил… рассказывая эту историю, вспоминая, вдруг поняла, что все, что я сделала для того человека, учитель делал и со мной, и вот, слушая меня, прихлебывая коньяк, ну, как бы это выразить… он пытался примириться с реальностью… наверно, это так, у меня сложилось очень странное впечатление, словно в меня вселился дух отца, мне казалось, что нужно что-нибудь сделать, но я была не в состоянии… нет, не совсем так, не то чтобы я превратилась в моего отца, ведь я не подражала ему, так как в тот момент даже не думала об отце… но в конечном счете сделала этому человеку то же, что иногда делал нам мой отец; теперь, когда вспоминаю об этом, это не кажется мне таким уж сложным, просто дети в своей жизни являются как бы продолжением собственных родителей, ведь в младенчестве дети никого так хорошо не знают, как своих папу и маму, правда? Девочка, вскормленная волчицей, вырастет девочкой-волчонком, и мальчик, вскормленный волчицей, тоже будет волчонком, он просто не сможет иначе, а пожелай он чего-нибудь другого, ему ничего не останется, кроме как избрать себе какую-нибудь профессию и сделаться специалистом в этой области, и ничего больше, а что же далее? и вот я стала актрисой и танцовщицей, но это не то же самое, скорее, этот человек сделал из меня актрису и танцовщицу, я осталась внутри круга и, что бы ни делала, не могла вырваться за его пределы.
«Почему ты спала с этим парнем?» – спросил учитель, и я сказала, что он был красив, и мои слова будто молнией поразили учителя: «Ах вот как, – прошептал он, – потому что он красив, ах вот как, потому что он был красив, ах вот как, потому что он был красив, ах вот как, потому что он был красив, ах вот как, потому что он был красив, ах вот как, потому что он был красив, ах вот как, потому что он был красив, ах вот как, потому что он был красив, ах вот как, потому что он был красив, ты спала с ним, потому что он красив, ты спала с ним, потому что он красив, ты спала с ним, потому что он красив, спала с ним, потому что он красив, ты спала с ним, потому что он красив», – весь вечер он повторял эти слова, и каждый раз, когда он их произносил, я видела, как они вылетали из него в виде маленьких сгустков энергии… он был глубоко задет, и нам не оставалось ничего, как разойтись. «Ну вот, все и закончилось», – подумала я.
Окончив свой рассказ, актриса села на край постели и произнесла: «Спокойной ночи». Она даже не взглянула на меня, ее взор был прикован к морю, расстилавшемуся за окном. Потом она, совсем как ребенок, скользнула под одеяло, и я услышал ее мерное дыхание. Был уже час ночи. Мне захотелось как следует выпить. Я открыл холодильник, но там оказалось только пиво, и мне пришлось спуститься в бар.
Я проглотил два стакана семилетнего рома безо льда. Глотку приятно обожгло, но алкоголь не вызвал ни малейшего эффекта. Бар находился в глубине пустынного в это время холла. С моря дул ветер, потолок, в сущности, отсутствовал, но как только я подумал, что эта женщина спит недалеко отсюда, в одном из номеров, мой желудок словно окатила горячая волна.
– Но что означает эта бесконечная история?! – вскричал я по-японски и заказал себе третий стакан. В
