Она смотрела, широко раскрыв глаза. У нее сдавило грудь от благоговения. Эсменет осознала, что находится в самом сердце Священного воинства, и сердце это пылает страстями, надеждами и священными помыслами. Эти воины – не просто люди, они больше, чем люди, они – кахихты, Души Мира, вращающие великое колесо великих деяний. И при мысли о том, что она может запросто подойти и сесть рядом с ними, на глаза у нее навернулись жаркие слезы. Решится ли она? Она станет неловко скрывать свою клейменую руку, однако их зоркие глаза сразу распознают, что она такое…
«А это кто? Шлюха? Здесь? Да ты, наверно, шутишь!»
О чем она только думала? Даже если Ахкеймион действительно здесь, она только опозорит его!
«Где же ты?»
– Друзья мои! – воскликнул высокий, темноволосый мужчина.
Эсменет вздрогнула. Мужчина носил аккуратно подстриженную бородку и роскошное одеяние из замысловатой парчи с цветочным узором. Когда последние голоса умолкли, он поднял свой кубок к ночному небу.
– Завтра, – объявил он, – мы выступаем в поход!
Глаза его страстно пылали, когда он говорил о грядущих испытаниях, о завоеванных народах, о поверженных язычниках и исправленных беззакониях. Потом он заговорил о Святом Шайме, о священном сердце всех городов и земель.
– Мы будем сражаться за землю, – говорил он, – но сражаться мы будем не за песок и не за прах земной. Мы будем сражаться за святую землю! За землю наших надежд, куда стремятся все наши сердца…
Его голос сорвался от волнения.
– Мы будем сражаться за Шайме!
На миг воцарилось торжественное безмолвие. Потом Ксинем затянул молитву Высокого Храма:
О всемилостивейший Бог богов,
Ты, что ходишь меж нас,
Святые имена твои бессчетны.
Да утолит хлеб твой наш вседневный голод,
Да оживят дожди твои нашу бессмертную землю,
Да прострешь ты руку свою над нашим смирением,
Дабы процветали мы во имя твое.
Не суди нас по прегрешениям нашим,
Но по искушениям нашим,
И дай другим то,
Что дают они нам,
Ибо Власть имя твое,
И Слава имя твое,
И Истина имя твое,
И пребудет оно вовеки,
Ныне, присно и во веки веков.
– Восславим Господа! – откликнулся десяток голосов, точно собрание молящихся в храме.
Торжественное настроение продержалось еще несколько секунд, а потом пирующие опять загомонили. Стали произносить новые тосты. Рабы принесли еще жареного мяса на вертелах. Эсменет смотрела на них. Грудь сдавило, кровь застыла в жилах. То, чему она только что была свидетельницей, казалось немыслимо прекрасным. Ярким. Отважным. Царственным. Священным даже. Где-то в глубине души ей чудилось, что, если она их окликнет и выйдет из тени к их костру, они все исчезнут, унесутся прочь, и она останется одна перед холодным кострищем, оплакивая свою дерзость.
«Вот он, мир! – осознала она. – Прямо тут! Передо мной!» Она смотрела, как князь Атритау сказал что-то на ухо Ксинему, как Ксинем улыбнулся и махнул рукой в ее сторону. Они встали и пошли к ней. Эсменет отшатнулась во тьму за маленькой палаткой, съежившись, точно от холода. Она увидела их тени, идущие бок о бок, похожие на призраков на фоне утоптанной земли и травы. Потом двое мужчин прошли мимо нее по неровной дорожке света от костра, тянущейся в сторону канала. Эсменет затаила дыхание.
– В темноте за пределами круга света всегда так тихо и спокойно! – заметил высокий князь Атритау.
Двое мужчин встали на берегу канала, задрали туники, повозились с набедренными повязками, и вскоре в воду хлынули две ровные струи.
– О! – сказал Ксинем. – Водичка-то теплая!
Эсменет, несмотря на весь свой страх, закатила глаза и усмехнулась.
– И глубокая, – отозвался князь.
Ксинем захихикал одновременно злорадно и добродушно. Вновь обретя равновесие, он похлопал князя по спине.
– Я это использую! – весело сказал он. – В следующий раз, как пойду сюда мочиться вместе с Аккой. Он непременно свалится, или я его не знаю!
– Ты бы хоть веревку прихватил, чтобы его вытащить! – ответил высокий.
Снова хохот, раскатистый и дружелюбный. Эсменет поняла, что между этими людьми только что завязалась крепкая мужская дружба.
Они пошли обратно. Она снова затаила дыхание. Князь Атритау как будто смотрел прямо на нее.
Однако если он и увидел ее, то не подал виду. Вскоре оба снова присоединились к кругу пирующих у костра.
Сердце у нее колотилось, голова шла кругом от чувства собственной вины. Она пробралась вдоль дальней стенки шатра к удобному месту, где можно было не опасаться, что ее обнаружат те, кто отошел помочиться. Она привалилась к какому-то пеньку, склонила голову на плечо и прикрыла глаза, предоставив голосам, доносившимся от костра, унести ее далеко-далеко отсюда.
– Ну ты и напугал меня, скюльвенд! Я уж подумал: ну все…
– Серве, да? Ну, я так и думал, такое красивое имя…
Все они казались очень добрыми, милыми людьми – Эсменет подумала, что Акке, разумеется, приятно иметь таких друзей. Среди этих людей было… свободное пространство. Возможность ошибиться. Возможность задеть – но не обидеть.
Сидя одна в темноте, Эсменет внезапно почувствовала себя в полной безопасности, как с Сарцеллом. Это были друзья Ахкеймиона, и, хотя они не подозревали о ее существовании, каким-то образом они охраняли ее. Ее охватило блаженное сонное чувство. Голоса звенели и рокотали, искрясь неподдельным, искренним весельем. «Я только вздремну…» – подумала она. И тут кто-то упомянул имя Ахкеймиона.
– И что, за Ахкеймионом приехал Конфас? Сам Конфас?
– Ну, не сказать, чтобы это было ему по душе. Льстивый ублюдок!
– Но для чего императору мог понадобиться Ахкеймион?
– А ты что, в самом деле о нем тревожишься?
– О ком именно? Об императоре или об Ахкеймионе? Однако этот обрывок разговора потонул в сумятице других голосов. Эсменет почувствовала, что засыпает.
И приснилось ей, что пенек, у которого она прикорнула, – на самом деле дерево, только засохшее дерево, лишенное листьев, коры и ветвей, так что его ствол уподобился фаллическому столпу с распростертыми сучьями. Ей снилось, что она не может проснуться, что дерево каким-то образом прирастило ее к душащей земле…
«Эсми…»
Она шевельнулась. Что-то пощекотало ей щеку.
– Эсми.
Дружеский голос. Знакомый голос.
– Эсми, что ты делаешь?
Она открыла глаза. И на миг пришла в такой ужас, что даже закричать не могла.
А потом он зажал ей рот ладонью.
– Тсс! – предупредил Сарцелл. – А то придется объясняться.
И он кивнул в сторону Ксинемова костра.
Точнее, того, что от него осталось. В кострище трепетали последние слабые языки пламени. Все пирующие разошлись, лишь чья-то одинокая фигура свернулась клубком на циновке у огня. От костра вдаль тянулся дым, такой же холодный, как ночное небо.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
