– Спи, маленькая львица, завтра у нас будет много дел.
В этом я оказался прав. Прежде чем звезды померкли, над Парнасом вспыхнуло пламя костров; рассвет высветил над холмами тревожные дымные столбы.
Чтобы спуститься с гор, им потребовалось два дня. Дозорные, которых я выставил, пытались помешать им, пуская с горы камни или стреляя с высот. Я не мог выделить людей для большего. Скоро мы увидели со стен, как темный поток хлынул на равнину, словно вода, прорвавшая дамбу. Я не стал выходить им навстречу. Нас было слишком мало. Элевсинцам приходилось оборонять собственные крепости. Люди Мегары перекрывали Истм. Но даже если бы мы вместе вышли на равнину, то были бы все равно отброшены.
Я верил Скале, как верили мои отцы с незапамятных времен. Будет осада, но как бы в обратную сторону: сытые, мы будем сидеть за стенами и морить их голодом. В первые месяцы года поля лишены растительности, к тому же они не могли охватить нас кольцом и ждать. Чтобы добыть пропитание, им приходилось грабить. Но из сельских домов все вывезено, а крепости полны людей и припасов. Я решил позволить нужде понемногу истощить их силы, этой же цели должны были послужить любые попытки взять крепость приступом, потом, когда враги рассеются и ослабеют, я выберу время.
Когда орда подошла ближе, я разглядел скот, но животные истощали от зимних кормов, и, когда их съедят, других взять будет неоткуда. Что касается нас самих – человек может долго сохранять свою силу на ячмене, сыре, изюме, оливковом масле и вине.
Элевсинцы переправили свой скот и лишних едоков через пролив на Саламин. Туда же я отвел свои корабли. У нас были оговорены сигналы – дымы днем и костры ночью. Корабельщики знали касающуюся их часть плана, оставалось дождаться срока.
На равнину медленно наползала движущаяся масса: неторопливо шествовал скот; воины верхом и в колесницах охраняли его спереди и по бокам, возвышаясь над всей ордой. Я вспомнил старинные повести о том, как шли сюда с севера наши предки; такими же они, наверное, казались с этих стен береговому народу, не сумевшему защитить Скалу. Хотелось бы узнать, как пал тогда Акрополь: покоряясь силе или предательству? Тогда я позвал глашатая и сказал ему:
– Пора.
Тот затрубил, и над домами, снаружи обступавшими стены, завились первые дымки. Скоро над домами поднялось пламя – внутри они были набиты хворостом. Я заготовил этот сюрприз, чтобы устрашить явившегося врага. Вскоре на Скале сделалось по-летнему жарко. Все кашляли от дыма; воины, чьи дома горели, мрачно улыбались. Отряд, отправленный с факелами, уже возвратился, ворота закрыли, к ним привалили огромные жернова. Входа на Скалу больше не было.
Теперь настала пауза после многих спешных хлопот. Огонь внизу поглощал дым; далекие горы подрагивали в пелене поднимающегося над жаром пламени; слышен был только рев огня и треск бревен. Ночью пламя вспыхивало, утихало и вновь загоралось ярко – так, что дозорные ничего не видели за ним. Но на заре орда вновь пустилась в путь, и к полудню передовые отряды оказались перед Акрополем.
Скоро всю равнину между нами и гаванью заполнил рой шевелящихся муравьев. Впрочем, было видно, что это воины; заняв невысокие холмы вокруг, они принялись возводить обращенные к Акрополю стены.
Ипполита следила за ними вместе со мной с крыши дворца. Зрение у нее было не хуже моего. Издалека одеяния скифов кажутся тусклыми, когда не видны украшающие их узоры. Но даже с такой высоты яркие пятна, двигавшиеся перед подступавшей ордой, трудно было с кем-нибудь спутать. Лунные девы в алых, шафрановых и пурпурных одеждах. Я вспомнил слова Ипполиты: она говорила мне, что у них каждая предводительница имеет свои цвета, по которым ее узнают. Я повернулся к ней и обнаружил, что Ипполита глядит на меня. Постояв так немного, она сказала:
– Я вижу внизу только твоих врагов. Пойдем во дворец.
Так началась осада. Они захватили все холмы: Пникс, на который я созывал людей на собрание, холм Аполлона и муз, холм Нимф – все, кроме холма Ареса, на который выходят Великие врата. Они остановились на расстоянии полета стрелы, и мои критские лучники доставали их.
Однажды, в новолуние, враги забрались на холм Ареса и насыпали вал; после этого их пущенные наугад стрелы могли залететь за стены. Но нам сверху стрелять было удобнее, и они никогда не появлялись перед стенами в большом числе.
Хуже всего были ночи. Казалось, что на равнине костров не меньше, чем звезд на небе. Но возле многих из них сидели не воины, а женщины с детьми, занятые приготовлением пищи, – напоминал я своим людям во время ночных обходов, а у нас в Акрополе остались одни лишь бойцы. В снег или дождь, невзирая на усталость, я всегда обходил стены глухой ночью: отчасти чтобы проверить караулы, но и едва ли не в большей мере для того, чтобы женатые мужи не завидовали мне; женщин на Скале не осталось, кроме жриц и Ипполиты. Она часто присоединялась ко мне в этом обходе. Ипполита, как и я сам, знала каждого по имени. Ненавидевшие ее старики в основном вместе с женщинами отправились на Эвбею; боровшиеся партии ослабели, и окружавшая опасность сплотила нас. Доблесть, упорство и мужественный смех стали главными богатствами нашего царства; нельзя было выказывать их в той мере, что и она, и не заслужить при этом всеобщей любви.
Наконец однажды утром в Акрополе обнаружили стрелу, пущенную с холма Ареса. Наконечник был сделан в виде серпа – знак колдовства, – а вокруг древка было обернуто послание. Языка в крепости не знали, поэтому письмо принесли мне. Оказавшаяся рядом Ипполита забрала его из моей руки:
– Я прочту его.
Она читала негромким голосом, хотя кровь отхлынула от ее враз осунувшегося лица. Закончив, она умолкла, но не надолго. А потом произнесла так, чтобы слышали все воины, собравшиеся вокруг:
– Это мне. Они просят меня впустить их через задние ворота, потому что я прежде была Лунной девой.
Лишь я, стоявший вблизи нее – так, что можно было тронуть рукой, – заметил, что Ипполита дрожит.
– Если появится еще что-нибудь подобное, – продолжила она, – я не хочу видеть их. Отдавайте письма царю.
Они что-то забормотали, но я слышал только хвалы ей. Тут заговорил Менесфей, торопливо, чтобы никто не опередил его:
– А они назначили знак? Или ночь?
Тут я впервые пожалел, что не предал Менесфея смерти вместе со всем его родом. Он знал лишь себя самого, но уж свое-то видел во всем. У таких людей даже добрые поступки рождают зло.
Взяв письмо из ее руки, я порвал его и подбросил клочки к небу.
– Ее честь – это моя честь, – сказал я. – Неужели ты считаешь, что воин может обмануть старых товарищей и заманить их в засаду? Если бы среди нас оказался способный на это, я не повернулся бы к такому спиной в битве.
