Глава XXI.
О том, как королева проводила время после обеда
По окончании трапезы один из хахамимов провел нас в залу госпожи королевы, и там мы увидели, как она, по своему обыкновению окруженная принцами и придворными дамами, после принятия пищи просеивает, провеивает, пропускает и проводит свое время сквозь большое красивое решето из белого и голубого шелка. Затем они, возрождая древность, плясали все вместе
кордакс, ямбическую, эммелию, персидскую, сициннию, фригийскую, никатизм, монгас, фракийскую, термайстрию, калабризм, флоралию, молосскую, пирриху, кернофор, а равно и многие другие пляски.
Потом, с дозволения королевы, мы осмотрели дворец и увидели там столько нового, чудесного и необычайного, что я еще и сейчас при одном воспоминании об этом прихожу в восторг. Всего более потрясло пас, впрочем, искусство ее придворных: абстракторов, перазонов, недибимов, сподизаторов и других, — они сказали нам напрямик, без утайки, что госпожа королева делает только невозможное и исцеляет только неизлечимых больных, меж тем как они, ее помощники, заняты лечением других болезней.
Я видел, как некий юный перашим справлялся с венерическими заболеваниями, да еще с весьма трудными случаями, вроде руанских: он лишь троекратно касался зубообразного позвонка венериков обломком деревянного башмака.
Я видел, как другой великолепно лечил гидропиков, тимпанистов, асцитиков и гипозаргиков{860}: девять раз подряд, без всякого перерыва, он ударял их по животу обоюдоострой тенедосской секирой.
Третий мигом вылечивал все виды лихорадки: он привязывал больным к поясу с левой стороны хвост лисицы, по-гречески именуемой alopex.
Четвертый лечил зубную боль только тем, что трижды промывал корень больного зуба бузинным уксусом, а затем советовал больному полчаса посушить зуб на солнце.
Пятый лечил все виды подагры, острую, хроническую, наследственную и благоприобретенную: он только заставлял больного закрыть рот и открыть глаза.
Я видел, как шестой в несколько часов вылечил девять почтенных дворян от болезни св. Франциска{861}: он освободил их от всех долгов и каждому из них повесил на Шею веревку, к коей привязана была мошна, вмещавшая десять тысяч экю с солнцем.
Седьмой с помощью некоего чудодейственного приспособления выбрасывал в окна дома и таким образом проветривал их.
Восьмой излечивал все виды истощения: малокровие, сухотку, худобу, не прибегая ни к ваннам, ни к молочной диете, ни к припаркам, ни к пластырям, ни к каким-либо другим средствам, а лишь постригая больных сроком на три месяца в монахи. И он уверял нас, что если уж они во иноческом чине не разжиреют, значит, и врачебное искусство, и сама природа в сем случае бессильны.
Наконец еще один лекарь был окружен множеством женщин, образовавших два ряда: один ряд составляли девицы белолицы, истинные чаровницы, любезницы, прелестницы, готовые, как мне показалось, ко всем услугам, а другой — старухи, беззубые, с гноящимися глазами, морщинистые, почерневшие, труповидные. Пантагрюэлю пояснили, что лекарь сей переплавляет и омолаживает старух, которые благодаря его искусству превращаются в таких вот девушек, а между тем девушки эти тоже были старухами, но он их как раз сегодня переплавил и полностью восстановил их былую красоту, формы, изящество, рост и телосложение, какими они отличались, когда им было лет по пятнадцать — шестнадцать, — восстановил все, за исключением пяток, пятки же у них становятся не в пример короче, нежели в пору их ранней юности. Вот отчего, омолодившись, они при встречах с мужчинами выказывают необычайную покорность и, даром времени не теряя, падают на спину.
Старухи с необычайным благоговением дожидались каждая своей очереди, всё приставали к врачу и твердили, что для естества нет, дескать, горшей муки, когда красота уж не та, а все ж — невтерпеж. В практике этот врач недостатка не имел и зарабатывал недурно. Пантагрюэль спросил, не омолаживает ли он путем переплава и стариков; ему ответили, что нет; впрочем, мужчина может омолодиться путем сожительства с переплавленною женщиною, ибо он от нее заразится пятой разновидностью венерической болезни, так называемым облуплением, или, по-гречески, офиазисом{862}, при котором люди меняют и волосы и кожу, как меняют ее ежегодно змеи, и тогда, будто к аравийскому фениксу, к нему возвратится молодость. Вот он, истинный источник юности. Благодаря ему дряхлый старик становится молодым, жизнерадостным, бодрым, как это, если верить Еврипиду, случилось с Иолаем, или, по милости Венеры, с прекрасным Фаоном, которого так любила Сафо, с Тифоном — стараниями Авроры, с Эсоном, который обязан был этим Медее, а также с Ясоном, который, по свидетельству Ферекида и Симонида, был ею переиначен и омоложен, а равно, согласно Эсхилу, и с кормилицами славного Бахуса, и не только с ними самими, но и с их мужьями.
Глава XXII.
О том, как прислужники Квинты занимались разными делами, а равно, и о том, как госпожа королева утвердила нас в должности абстракторов
Затем я увидел, что многие из упомянутых прислужников оттирают эфиопам дном корзинки только живот, и ничего более, отчего те малое время спустя белеют..
Другие на трех парах лисиц, впряженных в одно ярмо, пахали песчаный берег моря и попусту не теряли ни единого зернышка.
Третьи мыли черепицу и сводили с нее краску.
Четвертые долго толкли в мраморной ступке наждак, который у вас называется пемзой, и таким путем извлекали из него воду и изменяли его состав.
Пятые стригли ослов и получали отменную шерсть.
Шестые собирали с терновника виноград, а с репейника смоквы.
Седьмые доили козла и с великой пользой для хозяйства сливали молоко в решето.
Восьмые мыли ослам голову и после мытья щелок не выбрасывали.
Девятые ловили сетями ветер, а вместе с ветром и преогромных раков.
Я видел, как некий юный сподизатор ловко добывал из дохлого осла газы и потом продавал их по пять су за локоть.
Другой гноил сехаботов. Лакомое, должно полагать, блюдо!
Панурга, однако ж, препаскудным образом вырвало при виде некоего ахашдарпнина, гноившего целую лохань человеческой мочи в лошадином навозе, смешанном с изрядным количеством христианского дерма. Экий невежа! А прислужник нам пояснил, что дистиллированною этою жидкостью он поит королей и великих князей и продлевает им веку на добрую туазу, а то и на целых две.
Иные колом бацали колбасы.
Иные обдирали угрей с хвоста, причем угри поднимали крик только после того, как уже были ободраны, — не в пример угрям меленским.
Иные из ничего творили нечто великое, а великое обращали в ничто.
Иные резали огонь ножом, а воду черпали решетом.
Иные мастерили луну из чугуна, а из молока — облака.
Мы видели, как двенадцать прислужников пировали под сенью дерев и пили из красивых и емких сосудов вино четырех сортов, вино холодное, чудесное, на все вкусы, и нам пояснили, что это они, как здесь принято, поднимают погоду и что именно так поднимали в былое время погоду Геркулес совместно с Атлантом.
Иные по одежке протягивали ножки, и это занятие показалось мне ласкающим взор и вместе полезным.
Иные клали зубы на полку и в это время не слишком усердно ходили на двор.
Иные в обширном цветнике старательно измеряли скачки блох, да еще уверяли, что это занятие более чем необходимое для управления королевствами, для ведения войн, для поддержания порядка в государствах, и ссылались в том на Сократа, первого низведшего философию с небес на землю, из праздной забавы превратившего ее в полезное и прибыльное дело и, как удостоверяет квинтэссенциал Аристофан{863}, половину времени, которое он посвящал науке, употреблявшего на измерение блошиных скачков.
Я видел, как два гиборима, стоя на башне, исполняли обязанности караульных, — нам сказали, что это они охраняют луну от волков.
В углу сада я встретил четырех человек, о чем-то ожесточенно споривших и готовых вцепиться друг дружке в волосы; осведомившись о причине распри, я узнал, что вот уже четыре дня, как они обсуждают три важные сверхфизические проблемы, от решения коих они ожидали золотых гор. Первая проблема касалась тени невыхолощенного осла; вторая — дыма от фонаря; третья — козьей шерсти: шерсть это или не шерсть. Кроме того, как нам стало известно, они не усматривают ничего невероятного в том, что два противоречивых суждения могут быть истинны по модусу, форме, фигуре, а также во времени. Между тем парижские софисты скорее перейдут в другую веру, чем признают это положение.
